Установив все детали, Луиш-Бернарду сел немного отдохнуть под уличным навесом в передней части дома, где весь день была тень. Он согласился на предложенный ему ананасовый сок и закурил сигарету, глядя на залив, по которому плыли редкие лодки. Половина из них участвовала в загрузке «Заира», который уже начал готовиться к снятию с якоря. Затем, поборов охватывавшую его вялость, он нашел в себе силы и заглянул на кухню. Там были Мамун и Синья́, с которыми он обменялся информацией о своих кулинарных предпочтениях, и осведомился об их кулинарных возможностях. Он узнал, что у губернаторского дворца за городом был собственный участок земли, откуда ежедневно поставлялись фрукты и свежие овощи. Здесь также было собственное хозяйство, где разводились свиньи, куры, индейки и утки. Рыба покупалась на местном рынке, где она была в изобилии, каждый день и по очень низкой цене. На острове выращивали прекрасный по качеству кофе, а остальные продукты регулярно привозились из Анголы – рис, мука, сахар, а также, по специальному заказу, говядина. С этой стороны, будучи к тому же гурманом, привыкшим питаться хорошо, Луиш-Бернарду оценивал общую панораму как более чем удовлетворительную. Тем не менее в противовес всеобщему ожиданию на кухне, что «сеньор губернатор к этому часу уже наверняка проголодался», он попросил приготовить ему только яичницу со свиной колбасой, очень крепкий кофе с большим бокалом воды и накрыть это все на веранде. Через пятнадцать минут, приняв душ и переодевшись, он уже сидел на веранде, чтобы быть обслуженным, в первый раз Себаштьяном, проникнутым исключительной важностью своей роли, хотя и заметно расстроенным – по поводу недостатка в обеде как самой еды, так и его торжественной церемониальной составляющей. Луиш-Бернарду принялся было за трапезу, но заметил, что Себаштьян оставался рядом, молча и не шевелясь, внимательно наблюдая за каждым его движением. Посчитав, что это неудобно для них обоих, Луиш-Бернарду попросил:
– Себаштьян…
– Да, сеньор губернатор!?
– Прежде всего: я не хочу, чтобы ты называл меня «сеньор губернатор»; когда ты так говоришь, мне кажется, что ты обращаешься не к человеку, а к памятнику.
– Да, хозяин.
– Нет, Себаштьян, снова нет. Давай-ка подумаем… Вот! Обращайся ко мне «доктор», хорошо?
– Да, доктор.
Теперь, Себаштьян. Мне хочется немного пообщаться. Поэтому пододвигай-ка стул и садись: я не могу сидеть и разговаривать со стоящим человеком.
– Мне сесть, хозяин?
– Доктор. Да, садись, садись!
С большим для себя трудом Себаштьян пододвинул стул и присел на него с краю, оставаясь на почтительно расстоянии от стола, оглядевшись по сторонам, будто желая убедиться, что его никто не видит. Было заметно, что ему приходится совершать определенное усилие над собой, чтобы понять и приспособиться к особенностям нового господина.
– Скажи мне, пожалуйста, свое полное имя.
– Себаштьян Луиш де-Машкаре́ньяш-и-Мене́зеш.
Луиш-Бернарду тихонько присвистнул, подавив в себе желание расхохотаться: его старший лакей в этих тропиках, затерянных в океане где-то к Западу от африканского берега, негр, с кожей, опаленной божьей милостью и солнцем, носил фамилию, представлявшую два довольно знатных португальских рода. Представители династий Машкаре́ньяш и Мене́зеш никогда не останавливались в Африке, где вообще мало кто из цивилизованных людей находился подолгу, но вот в Го́а и в Португальской Индии[34] имперская знать служила уже начиная с XVI века.
Носители этих фамилий плавали вместе с Вашку да Гамой, воевали вместе с Афонсу де-Албукерке и доном Франсишко де-Алмейдой[35], были воинами и иезуитами, губернаторами и вице-королями, судьями и строителями. От каждого из поколений уезжали туда по одному из рода Машкаре́ньяш и по одному из Мене́зеш. Некоторые из них оставались надолго, на десять и более лет, другие – чтобы уже никогда не вернуться и быть похороненными на кладбищах Панаджи[36], Диу или Лутолима[37], где сегодня можно видеть их имена выгравированными по-английски надписями на надгробных плитах:
