В последующие дни это едва ли имело значение. Если я поднималась на второй этаж, то оставалась в своей комнате за закрытой дверью. Я ни разу не видела Абигейл. Если она и пользовалась ванной комнатой или спускалась на кухню, мне она на глаза не попадалась.
Тем не менее в доме царило спокойствие. Мои родители входили и выходили из комнаты Роуз так незаметно, словно посещали исповедальню. Ранним утром из-за стенки до меня доносился тихий голос молящейся мамы. По вечерам она читала Библию. Но еще чаще я слышала один и тот же отрывок из «Послания к Филиппийцам», который знала наизусть; если Абигейл его слушала, то и она должна была его выучить:
Эти слова не предназначались для меня, но я изо всех сил старалась им следовать. Однако постоянная борьба с тревогой постепенно превратилась в
Никто не упоминал об исходной договоренности с Альбертом Линчем – а ведь он обещал позвонить через несколько дней, чтобы выяснить, что происходит с его дочерью. Прошло три дня, пять, шесть, восемь, но он все не объявлялся. Однажды днем я увидела, как моя мама тихо вошла в комнату Роуз с подносом с едой, как в больнице для немощных, и тут мне пришло в голову, что Абигейл провела у нас уже две с половиной недели.
«Семнадцать дней», – подумала я, сделав мысленные подсчеты.
Наступило начало июля. Прошел официальный праздник, но с задних дворов продолжал доноситься гром фейерверков, перемежавшийся ружейными выстрелами. Стало так жарко, что мама начала готовить холодные обеды – свекольник, сэндвичи с тунцом, салаты из помидоров и огурцов – обычно такие трапезы она устраивала только в августе. Вентиляторы работали на полную мощность, гоняя горячий воздух по всему дому.
Должно быть, в тот вечер мама устала от необычных блюд и приготовила на ужин овощную лазанью, воспользовавшись рецептом из газеты. Идея казалась хорошей, но после того, как духовка проработала целый час, в доме стало жарко, как в тропических джунглях. Тем не менее мы заняли свои обычные места за кухонным столом.
– Я помню, – сказала я, прикончив комара, который залетел внутрь, – как мы с Роуз были маленькими и, когда становилось так жарко, вы возили нас купаться в пруд в Колберте.
Мы не вспоминали об этом уже несколько лет, но я представила нас с сестрой в ярких купальниках, плещущихся в воде или засыпавших друг другу ноги мокрым песком на берегу. Мне хотелось понять, помнят ли о тех временах родители.
Мама продолжала есть, точнее не есть, а резать на кусочки приготовленное ею блюдо, отделяя перцы от лука и помидоров на своей тарелке. За прошедшие семнадцать дней – с того момента, как Пенни посадили в клетку, в подвале оставили гореть свет, в нашем доме поселилась Абигейл, отец вернулся без Роуз, – моя мама ни разу не жаловалась на недомогание. И все же я ощущала, что в ней что-то неуловимо изменилось, и, если уж быть честной до конца, это случилось после нашей поездки в Огайо.
То, как взгляд моего отца иногда задерживался на маме, заставляло меня думать, что и он заметил произошедшие с ней изменения. Он подождал, ответит ли мама на мои слова; а когда понял, что она будет молчать, сказал, что помнит, как мы ездили купаться, и добавил, что в далеком детстве отец возил их с Хоуи в Индиан-Уэлл возле Филадельфии, чтобы освежиться в особенно жаркие летние дни.
– А ты купалась в пруду на ферме в Теннесси? – спросил он у мамы.
Мама перестала разрезать овощи на своей тарелке и подняла голову.
– Да. Но однажды в пруду кто-то утонул, поэтому я боялась там плавать. К тому же вода там была стоячая и грязная. Я отправлялась туда, только если…
