– Кто-то что-то говорил в школе, – сказала я Роуз. – Я сходила в библиотеку и нашла статью.
– Зачем они согласились поместить это дерьмо в газету? Теперь мы выглядим психами.
– Не нужно винить их. Я была рядом, когда отец делал фотографии. Мама сказала, что не хочет, чтобы их где-то напечатали.
– Но она идиотка, если согласилась для них позировать. Чего еще она могла от него ждать?
Я промолчала, повернулась к лошадкам и принялась считать ноги и хвосты. Я приняла предложение Роуз, и на полке стояли еще и ее лошади. Теперь их было четырнадцать, места уже не хватало – табун приблизился к краю утеса.
– Не нужно оскорблять маму, – тихо сказала я. – Она снова заболела. Я о ней беспокоюсь. Что-то пошло не так.
– Да, и я скажу тебе, когда это началось: в тот самый момент, когда она спустилась со второго этажа в том доме, в Огайо, с куклой в руках.
Наконец, после стольких дней ожидания, Роуз заговорила на эту тему.
– В то утро, когда я провожала тебя до школьного автобуса, ты обещала мне рассказать, что происходит в нашем доме. Но больше не произнесла ни слова. Почему?
– Но ведь это тревожило тебя, Сильви? Ты должна была сама спросить. Кроме того, меня занимали другие проблемы.
– Какие?
– Моя жизнь. Кое у кого она есть. В отличие от тебя.
Я не ответила и снова принялась считать лошадей. Это было легче, чем говорить с Роуз, легче, чем думать о нашей больной маме, спящей в соседней спальне, об отце в гостиной, который искал необычные истории в древних книгах, или о продолжавшем звонить телефоне.
– Извини, – сказала за моей спиной Роуз заметно мягче.
Теперь, когда лошадок стало больше, мне приходилось тратить больше времени, чтобы их проверить. Я продолжала считать, представляя, что смотрю на настоящий табун: скакуны раздувают ноздри и размахивают хвостами, отгоняя мух.
– Ты меня слышишь, Сильви? Я извинилась. Я знаю, что могу сказануть, как говорит папа. Мне не стоило так с тобой разговаривать.
– Все нормально.
– Нет, не нормально. Но я постараюсь исправиться.
Я не раз видела, чем заканчивались ее попытки конт-ролировать свое поведение, поэтому не обратила особого внимания на слова сестры. Наконец я закончила считать лошадей, убедилась, что с ними все в порядке, и повернулась к Роуз.
– Ты знаешь, иногда я об этом думаю, – сказала она мне.
– О чем думаешь?
– О том, как выросла здесь. Ты знаешь, я не склонна разводить розовые слюни. Но иногда меня одолевают воспоминания.
– И что же ты вспоминаешь?
– Разное.
– Что, например?
– Как мы спали в гостиной в самодельных палатках или рисовали дома на улице, на асфальте. Я все это помню, хотя делаю вид, будто забыла.
У меня возникло такое же неловкое чувство, как в тот момент, когда я сказала, что буду по ней скучать, если она уедет жить с Хоуи. Я хотела у нее спросить, почему мы не можем снова быть близки, теперь уже как взрослые, но боялась, что Роуз начнет оправдываться, поэтому не стала ничего говорить.
– И я помню, как мама и папа привезли тебя из больницы. «Посмотрите на эти ручки, – повторяла я. – Посмотрите на ножки. Они такие крошечные». А мама отвечала: «Роуз, твоя сестра разумное существо, о ней нельзя говорить как о предмете».
Роуз рассмеялась и замолчала. Она лежала в туфлях на моей постели и смотрела на фотографию нашей матери в газете. Я подошла к ней и взглянула на страницу, а потом мои глаза переместились на статью Хикина:
Я перестала читать. В библиотеке я уже просмотрела статью. Очевидно, Роуз тоже хотела с ней покончить, потому что смяла и выбросила газету в мусорную корзину.
– Мне жаль тебя, Сильви.
– Меня?
– Мне остался всего год. А тебе предстоит пережить с ними всю старшую школу. После этой статьи нам придется нелегко. И если верить папе, ее напечатают и другие газеты. Более крупные.
– Возможно, люди забудут, – ответила я, вновь заметив, как неубедительно звучит мой голос. – Может быть, все станет прежним.
