Он скрылся во мраке за дверью. А Каспар, уже вспомнивший многое, но не осмысливший почти ничего, поспешил в другую сторону — к двери наверх, к лестнице. Он хотел выглянуть наружу, хотел убедиться.
Над подвалом не было никакого здания. Там, снаружи, простиралась бескрайняя пустыня: вдоль горизонта тянулись высокие дюны, а небеса горели огнём — и цвета, что переливались в них, никому не известны на Земле. Перед дюнами выстроилось огромное войско: диковинный легион, десятки тысяч всадников на верблюдах и солдат в изысканных доспехах. Оркестр играл музыку, подавляющую величием своего звучания.
Каспар уже знал, что он видит.
Это был Ад.
Нет никакого подземелья в вольном имперском городе посреди немецких земель. Нет никаких инквизиторов, нанявших старого и юного палача для работы. Не назначено никакого суда, и не была Хольда единственной ведьмой в застенках. Все они уже побывали на костре. Каждая из них. Они при жизни продали свои души, а вот Ганс и Каспар попали сюда иначе.
Юноша обернулся. Король Пеймон выводил ведьм наружу. Их страшные раны и увечья на глазах исцелялись, даже грязь с кровью исчезали: ведьмы расцветали, они становились прекрасными и величественными. Хольда шла впереди всех, но больше не была омерзительной старухой. Она выглядела так, как изображают могучих богинь.
— Все вы славно выдержали последнее испытание. — вновь заговорил Пеймон. — Вы доказали верность тому, кому сам я всецело покорен.
— Воистину это так. — подтвердила Хольда. — Я наблюдала за каждой.
— Возблагодарите же наших тружеников, сёстры мои. И ступайте за нами, спешите насладиться заслуженным! В сих землях, где властвую я над двумя сотнями легионов, ведьмы никогда не плачут.
Зато Каспар зарыдал. Он пришёл в отчаяние. Всё стало ему окончательно ясно.
Да, ведьмы приходят в подземелье и уходят из него, чтобы принять почести от одного из королей Ада, чтобы войти в его прекрасную свиту. А вот двое палачей в этом подвале навечно. Кто знает, сколько повторялся цикл, почти все подробности которого Ганс и Каспар каждый раз забывают? Сотни раз? Тысячи? Или гораздо больше?
Сколько лет провели они здесь? Хотя… имеет ли это значение, ведь срок — вечность или что-то вроде того?
Это Каспар и Ганс были узниками, они несли наказание. Это их унылые страдания от ненавистной работы в отвратительных условиях, от неспособности терпеть друг друга — бесконечны, а ведьмы всего лишь прошли жестокую, но стоившую того инициацию. Несколько недель мучений ради вечного блаженства.
Каспар схватился руками за лицо, ощупал его, пытаясь изучить подобно тому, как мог бы рассмотреть в зеркало. Он же так молод, он почти подросток: что же настолько ужасное успел совершить при жизни? За какие грехи его низвергли сюда?
— За что?! — взмолился он, упав на колени перед Великим Королём, девятым духом, верным слугой Люцифера.
На лице Пеймона как будто промелькнуло нечто, очень отдалённо напоминающее смущение и сочувствие. Но он ничего не ответил.
***
Утром Каспар открыл глаза и тут же об этом пожалел. Новый день, прежняя тоска… лучше бы он вообще не просыпался.
Его комнатка напоминала размерами то ли шкаф, то ли гроб — тут разве что лечь можно было, а так толком и не развернёшься. Разумеется, никакого окна, как и во всём проклятом подвале, где Каспар жил и работал. Вечный мрак, вечная сырость и отвратительные запахи. Ничего хорошего, но дети палачей не выбирают себе профессию — пусть Каспар и успел позабыть лицо своего отца.
Юноша уже затруднялся припомнить, когда последний раз гулял на свежем воздухе, под ярким солнцем — или хотя бы просто под открытым небом, по улочкам вольного города в самом сердце немецких земель. Он точно мог сказать, что работает здесь недолго, но сколько именно времени?
Однообразные дни смешались, счёт им был безнадёжно потерян.
Кафе было совсем крошечным, даже по нынешним меркам — когда квартира, где от одной стены не дотянешься до другой, считалась недурным вариантом. Пространство напоминало коридор купейного вагона: сидеть предлагалось на высоких стульях, возле длинной и узкой стойки. А перед глазами оказывалась стеклянная стена, отделявшая помещение от шумной улицы.
На улице было темно и шёл дождь. Яше Фурману казалось, что в последние годы вечно стоит ночь и хлещет ливень: не в прямом смысле слова, конечно, но жизнь оставляла именно такое впечатление.
Рассекая тугие струи дождя, окатывая узкий тротуар грязными волнами из-под колёс, мимо проносились автомобили. Ксеноновые фары и красные габаритные огни вытягивались в сплошные цветные полосы. До промокших пешеходов, спешащих куда-то, было бы легко дотянуться рукой — не отделяй Фурмана от них стекло. Противоположная сторона улицы сияла бесчисленными вывесками: холодный свет жидкокристаллических экранов и неона. Надписей на русском или английском с каждым годом становилось меньше. Всё больше иероглифов.
