— Я мог бы убедить Хакана не поступать с моим человеком так, как это принято у албанцев. Если бы ты был моим человеком.
— Но ведь я работаю на тебя.
— Ты работаешь в «Кемере». Это ещё не значит быть моим человеком.
От иной работы на Ибрагима старый каратист отказывался уже очень много раз. Турок всегда был настойчив, но мягок в этом вопросе. Так же вели себя в девяностые ребята в кожаных куртках, которые ходили по спортивным залам. Владимир и тогда долго отказывался: пока не сложилась ситуация, когда выбора просто не осталось. Жизнь прожить — не поле перейти…
— Я подумаю, Ибрагим.
— Думай быстрее, Володя: Хакан-то уже всё решил.
Что Россия, что Германия — одни и те же грабли на кривой дорожке для спортсменов.
По дороге наружу, прочь из прокуренного помещения, Владимир мог только материться про себя. Проблема не в Ибрагиме: он был нормальным мужиком, особенно если узнать поближе. Просто уж очень не хотелось заниматься чем-то, кроме легальной работы. Пусть не самой лёгкой и денежной. Больших денег Баранову давно не хотелось, в отличие от покоя.
Первым, кого Владимир увидел на улице, был тот самый человек, недавно приходивший к дому. Уж лучше бы албанец, честное слово…
При свете дня его было проще рассмотреть, разве что капюшон застиранной спортивной кофты скрывал половину лица. Всё те же старые кеды, дурацкие синие штаны с начёсом. Понятно, почему он выглядел именно так.
— Ос!
Казалось, что прохожие вовсе не замечают странного мужчину. Они чудом не сталкивались с ним, проходя мимо. Может, для них этого человека и правда не существовало? Хотя Злата-то видела его превосходно…
— Я же просил: позже.
— Ожидание затянулось. Время давно пришло.
— Может, скоро албанцы избавят тебя от беспокойств по этому поводу. Замочат меня и всё. Приходи позже, будь добр!..
Баранов отпихнул загадочного человека, преградившего ему путь, и зашагал прочь. Даже если бы сам Масутацу Ояма предстал сейчас перед ним, Владимир проявил бы не больше почтения. Его голова была занята более приземлённым вопросом…
***
— Ич! Ни! Сан! Си!
На каждом новом круге «физухи» дядя Володя ускорял счёт — и нам приходилось всё быстрее отжиматься, приседать, поднимать гири, делать «складки».
— Го! Року! Сити! Хати!
Любой, кто серьёзно занимался каратэ, может считать что-то только по-японски, пусть даже его знакомство с языком одной каратешной терминологией и ограничится. Пот, пролитый в такт этим «ич, ни, сан» намертво склеит японские числительные с сознанием.
— Ку! Дзю!..
— ДЗЮ!!! — разом выдохнули два десятка крепких парней в кимоно.
В нашем додзе можно было легко забыть, что за этими стенами — Германия. Кажется, ремонта здесь не делали годов с 70-х, а дядя Володя не стремился облагородить зал. Некоторые из нас говорили, что сенсей таким образом печётся о духе додзе. Но по-моему, дядя Володя просто привык на родине к суровым условиям тренировок и совершенно не видел смысла что-то менять.
Это же был не модный фитнес-клуб, знаете ли. Здесь занимались каратэ, да ещё самым жёстким его стилем.
Мне трудно судить о том, каким дядя Володя был человеком: он нисколько не выделял меня из общей массы обучавшихся, да и вообще панибратства с ними избегал. Не стремился говорить по душам. Но у него был огромный тренерский талант, вот это несомненно: удивительно, как простой русский мужик умудрялся столь точно воссоздать совершенно японские отношения учителя и учеников.
— Ямэ!
Наконец-то дядя Володя остановил нас. Он степенно выхаживал вдоль обшарпанной стены, в идеально чистом кимоно — но при очень потрёпанном, затёртом и застиранном чёрном поясе. Я бы сказал, что на вид пояс был уже скорее серым. Вероятно, именно в этом наш сенсей как раз видел какой-то смысл.
— Фудо-дачи! Ос!
— ОССС!..
— Переходим к кихону.
И это сразу после тяжелейшей тренировки на силу и выносливость: теперь дядя Володя собирался заставить нас исполнять технику, причём правильно и красиво. Тренеры, с которыми я имел дело прежде, предпочитали делать наоборот: «физухой» занятие заканчивали. Но только не дядя Володя.
Он подводил нас к кумите, то есть тренировочными поединкам, уже совершенно лишёнными сил. Но зато ощутившими какое-то странное просветление: ведь тяжёлая физическая работа обладает удивительным свойством прочищать голову. К моменту, когда я выходил на татами против одного из своих товарищей, при мне не имелось ни одной лишней мысли. И уж тем более — какого-то страха.
— У кимоно карманов нет! — говорил по этому поводу дядя Володя.
Уж не знаю, таким ли образом добивались внутреннего равновесия ученики Оямы, но на нас — молодых парней из Мюнхена, это работало.
