В институте преподаватель по синоптической метеорологии доцент Масюк рассказывал нам байку из времен первых пятилеток. Нужно было срочно перевезти цемент на какую-то ударную стройку. Крытых вагонов в наличии не было, а цемент нужен был позарез. Тогда в народный комиссариат вызвали старенького профессора-метеоролога и сказали: советской власти необходимо определить три дня, когда гарантированно не будет дождя. Именно столько времени занимала дорога до стройки. Если дождя не будет и цемент доедет — будет профессору рабоче-крестьянская благодарность, а если дождь случится и погубит цемент, то, согласно законам революционного времени… Профессор заперся у себя в кабинете, и через несколько часов прогноз был готов. Состав с цементом выехал в день, указанный профессором, и благополучно прибыл на стройку. Правда, старенький профессор так и не дождался рабоче-крестьянской благодарности, потому что помер от волнения. Масюк закончил свою историю словами, что в карьере каждого синоптика бывают такие ситуации, когда от его прогноза зависит многое, даже порою жизнь, и мы, будущие синоптики, должны быть к таким ситуациям готовы. Вот настал момент, когда и в моей толком еще не начавшейся карьере такая ситуация возникла. Я с надеждой и тревогой поглядывал на небо, на котором собирались тучи. Ваня кипятил воду. Дед притащил с траулера кусок резинового шланга подходящего диаметра. Через час все разрешилось самым благополучным образом.
Казалось, что вместе с переваренными консервами внутри Шутова скопился десяток новых теорий и невероятное количество словесной шелухи. Он болтал без умолку.
— Физиология — мощная штука! — вещал порозовевший и повеселевший Ваня. — Психология, тонкие материи — это все ей в подметки не годится. Желудочно-кишечный тракт определяет сознание. Вот взять, к примеру, Ивана Грозного. Деспот был страшный! Кровопийца, живоглот. А почему? Потому что с детства страдал несварением желудка. На этом фоне у него и эпилепсия развилась, и маниакально-депрессивный психоз. Да и вообще России с царями не везло. И только в последнее время стало понятно, почему. Я в «Науке и жизни» прочитал. Археологи раскопали старинный кремлевский водопровод, и оказалось, что трубы в нем были сделаны из свинца. То есть все, кто пили из него воду, фактически травили себя. Маленькими дозами, постоянно, пока не сходили с ума или не превращались в чудовищ. Вот и у меня почти такой же случай. Я вам говорил — вода в канистрах протухла. Пить ее нельзя. Чуть в горы не ушел. Думаю, если порвет меня, то уж пусть лучше там, на фоне дикой природы и без лишних свидетелей. Я, главное, хотел вам рассказать, что у меня за беда. Но тут, как назло, события косяком пошли, то Камачо, то Советский Союз.
— Ладно! — прервал его Дед. — Повеселились, и хватит! Камачо обещал вернуться, нужно подготовиться к встрече. Времени мало, так что — за дело!
Дед объявил, что мы переходим на осадное положение, сворачиваем Лагерь и перебираемся на «Эклиптику». На берегу мы более уязвимы, а на траулере, где знакома каждая заклепка, у нас серьезное преимущество перед противником, кто бы они ни был.
У старшего механика был план. Чувствовалось, что созрел он давно. Дед продумал каждое действие, каждый вариант развития событий, словно все это время, пока мы торчали на Пляже, он ждал, когда заявится Камачо, объявит о развале Союза и пригрозит арестом.
С подготовкой мы провозились до темноты. К девяти часам, когда сумерки сгустились до цвета кальмаровых чернил, на небе высыпали звезды, а мы уже не чувствовали от усталости ни рук, ни ног, все было готово. Ночь предстояла тяжелая. Вахты каждые два часа. Наблюдательный пункт для вахтенного устроили в нижней части мачты. В тени скалы он был почти не заметен, зато с него открывался обзор на подходы к «Эклиптике». Мне выпало дежурить первому, с десяти до двенадцати. Наскоро съев полбанки тушенки и запив ее холодным чаем, я взял одеяло, заряженную ракетницу и отправился на пост.
Ночь выдалась роскошной. Свет тропических звезд пробивал легкие облака насквозь. Песок пляжа казался фосфорным, барашки пены на фиолетовых волнах вспыхивали ослепительной белизной, как улыбки на негритянских лицах.
«Если есть на свете такая красота, — думал я, — значит, есть и надежда. Не может быть все плохо, если кругом так красиво».
Ваня вернулся, это хорошо. Он хороший парень. Дед тоже хороший человек, строгий, но хороший. Он всегда делает правильные вещи. Важно, чтобы рядом с тобой был человек, который делает правильные вещи, потому так и тебе легче делать твои правильные вещи.
Вспомнились друзья-товарищи с «Эклиптики». Юра-Трояк, Войткевич, Фиш, рефы. Как они там? Где они? Дома уже, поди. Они — дома, а страны нету. Не может такого быть. Ничего плохого со страной случиться не может, пока там такие люди. Такие, как второй механик Олег Титов, например.
