За борт спустили штормтрап в том месте, где торчала вешка. Пахуля, обвешанный грузами, с ранцем КИПа за плечами и с тесаком за поясом, тяжело перевалился через фальшборт и стал спускаться в воду. Перед самой поверхностью задержался ненамного, поправил маску и нож, дождался подхода гребня волны и нырнул. Плыть в таком виде он, понятное дело, не мог, к гребному валу должен был пробираться по тросу с искореженными ловушками, который резко уходил под корпус, поэтому Пахуля сразу же скрылся из вида. Теперь за его передвижениями можно было следить только по страховочному концу, который крепко сжимал в руках Дракон. Боцман потихоньку отматывал страховку и медленно перемещался к корме, а нам всем оставалось только ждать. Я попытался представить, как там под водой Пахуля, цепляясь за трос, прижимается к ржавому корпусу «Эклиптики», который скачет на волнах многотонной массой, как взбесившийся слон. А Пахуле во что бы то ни стало надо удержаться, потому что, когда он доберется до винта, сверху над ним будет кормовой свес, который, опускаясь и поднимаясь на волне, со страшной силой бьет по поверхности. И если он, Пахуля, попадет под этот удар, не видать ему больше родной Архангельской области. Кажется, о том же самом думали все, кто стоял рядом со мной на палубе. Стояли и смотрели на волны за кормой, боясь оторвать от них взгляд, будто эти взгляды, как страховочные концы, могли уберечь Пахулю там, под водой. Страховка в руках Дракона дернулась один раз. Пахуля был на месте. Время тянулось мучительно. Трудно сказать, сколько прошло, пять или пятьдесят минут, пока он не дернул еще один раз.
— Все! Пошел назад! — перевел дух Дракон.
Горобец засуетился.
— Попян! Неси одеяло! — скомандовал он. — Два! И еще, у меня в каюте бутылка виски, там не заперто, увидишь. Тащи сюда! И стакан!
Пахуле было очень трудно подниматься по штормтрапу, видно было, что он обессилел. Боцман налег на страховочный конец, несколько человек свесились через планшир, перехватили Пахулю за лямки ранца и втащили на борт. Стоять он не мог, его усадили прямо на палубу и помогли снять КИП.
— Цел, бродяга! — Дракон обнял его за плечи.
Пахуля никак не мог отдышаться, поэтому только кивнул. С него ручьями стекала вода.
— А ну-ка, пустите! — протиснулся Попян с одеялами и принялся его укутывать, следом протиснулся Горобец с полным стаканом виски.
— На вот, прими, чтобы не простыть.
Пахуля смутился:
— Да не надо!
— Давай, давай! Это как лекарство, — Горобец сунул ему стакан в руки.
Пахуля поблагодарил, посмотрел на боцмана и залпом осушил стакан. Он вытер губы, поблагодарил и сказал, уже серьезно:
— С самого вала обрезать невозможно. Там намотало плотно, комком, в несколько рядов.
Горобец помрачнел. Это были плохие новости.
— Это самое… спасибо тебе, — он торопливо и как-то неловко пожал Пахуле руку, развернулся и ушел.
В этот момент в борт тяжело ударила волна, всех стоявших на палубе окатило холодными брызгами. Океан напомнил о себе. Он заставил нас втянуть головы в плечи и посмотреть в ту сторону горизонта, где черной стеной начинали собираться тучи.
Когда я рассказал о том, что случилось, подвахтенным в рыбцехе, Фиш в воцарившейся тишине мрачно подвел итог:
— Отрыбачили. Потянут нас теперь за ноздрю в Кальяо. Неделю туда, неделю обратно, недельку там. Пока обернемся, как раз пора уже будет сматывать удочки и подводить итоги. А какие мы с вами итоги можем подвести, товарищи рыбаки: план не выполнили — раз, аварию допустили — два; мало того, что сами время потеряли, еще и судно пароходства с промысла сняли, чтобы нас, грешных, в Кальяо оттащить, это три. За такой кредит с дебетом знаете, что полагается?
— Горобцу кранты, — злорадно произнес реф Саша. — Устроят ему электрификацию всей страны.
— Ты о себе подумай! — осек его Валера. — Что тебе твоя жена устроит, когда узнает, сколько ты за рейс заработал.
Саша ответил коротким безадресным ругательством, взял уложенный поддон и потащил в холодильник.
