— Давай вставай! Подъем! — Он протянул руку, чтобы коснуться меня, но я опередил его и резко сел. Мне не хотелось, чтобы он меня касался. — Мы же тебе ясно сказали, ничего не бойся! — сказал Рустам с упреком. — Все будет хорошо. Так что быстро наверх! Давай, за мой! — Рустам подмигнул мне, развернулся и вышел из каюты. Я сидел в койке и смотрел на бесшумно закрывшуюся за Рустамом дверь. С опаской осмотрел каюту. Желтое сияние под потолком уменьшилось в размерах, укоротило свои щупальца и стало похоже на игру света, отраженного от воды в солнечный день, когда открывали иллюминатор. Правда, день был далеко не солнечный, иллюминатор был задраен, и свету неоткуда было взяться. Собравшись с силами, я встал с койки и, с трудом передвигая непослушные ноги, вышел в коридор. Я знал, куда мне надо. К старшему механику. Ему даже не пришлось ничего объяснять. Он возился с каким-то вентилем, когда я появился у входа в машинное отделение. «Студент? Чем занят?» — спросил он и, не дождавшись моего ответа позвал: — «Пойдем со мной, дело есть». Я пошел за ним в кормовую часть машинного отделения, непривычно тихого и гулкого. Он подвел меня к тесному закутку, зажатому между незнакомыми и непонятными мне частями двигательной установки. Внизу на уровне колен жирно блестела маслом толстая металлическая штанга, которая была соединена с другой штангой, уходившей через переборку в корму.
— Знаешь, что это? — Дед положил ладонь на маслянистую поверхность штанги.
Я отрицательно покачал головой.
— Гребной вал, — сказал он. — А это, — в руках у старшего механика возник коротенький ломик с квадратным сечением, — это называется вымбовка. Вставляешь ее в паз, вот так, — Дед вставил вымбовку в квадратное отверстие на валу, — и начинаешь шуровать, раз-два, раз-два! — Он с громким молодецким выдохом налег на вымбовку. Вал не двинулся с места. — Надо попытаться раскрутить вал вручную, понимаешь?
Я кивнул.
— Парень ты крепкий, спортивный, так что действуй! — Дед вручил мне вымбовку и ушел.
Так у меня появилась новая единица времени — пятьдесят движений вымбовкой. Двадцать пять рывков в одну сторону, двадцать пять — в другую. Потом короткий отдых — еще пятьдесят рывков. Так пять раз, на большее не хватало сил. Потом я выползал из тесного закутка, а на мое место заползал механик Костя, мой тезка, он тоже делал пять раз по пятьдесят с коротким отдыхом. Вместе с Костей мы надували самый большой пузырь надежды для всех, кто был на борту «Эклиптики», мы вручную пытались раскрутить гребной вал. Нужно было добиться того, чтобы вал получил хотя бы пол-оборота свободного хода, тогда можно запустить машину, и резкий рывок мог разорвать намотавшийся на винт трос. В закутке было тесно и темно. Свет лампочки отражался на металлической поверхности вала. Сильно пахло машинным маслом. Выпрямиться в полный рост было невозможно, поэтому орудовать ломиком приходилось согнувшись. Поначалу это было совсем не тяжело. Застоявшиеся от долгого бездействия мышцы быстро пришли в форму. Кровь резво разбежалась по венам, вымыла из мозгов всю хмарь, а из желудка дохлую рыбу морской болезни. Стронуть вал с места удалось довольно быстро, но потом дело застопорилось. Все, чего нам с Константином удалось добиться за несколько смен — двадцать миллиметров свободного хода. Часто заглядывал Дед, смотрел на наши достижения и качал головой: «Давайте еще, ребятки. Пока мало».
Анна быстро оправилась от испуга. Она спокойно, как с давним знакомым, заговорила со стариком по-немецки. Даже представила меня ему — «майн фройнд Костя». А его назвала герр Либетрау. Старик подошел ближе, застыл, сложив костлявые руки на палку, и вперился в меня взглядом.
— Руссе? — произнес он хриплым голосом.
Я кивнул.
— Воэр? — прохрипел старик.
— Откуда, из какой части России? — перевела Анна.
— Из Сибири, — ответил я.
— Зибир, — старик пожевал губами и заговорил. Анна переводила очень хорошо, у нее даже голос менялся, подражая интонациям старика — казалось, что сам старик заговорил по-русски.
— Мне доводилось встречать твоих земляков, парней из Сибири. Осенью сорок второго и зимой сорок третьего. В Сталинграде. Ты знаешь Сталинград?
— Я даже был там, у нас там родственники живут.
— Он все еще существует? — удивился Либетрау.
— Конечно! Большой и красивый город. Только называется теперь Волгоград.
