Ибо в эту самую минуту он как раз думал о Бермудесе. Когда после атаки все перестраивались вокруг знаменщика, высоко держащего знамя, он указал вдруг на вражеские ряды – там, на расстоянии всего лишь одного полета стрелы, пехота, видя, как бежит тяжелая кавалерия, дрогнула и расстроила ряды, где открылись никем уже не заполняемые бреши. Пешие мавры Якуба дрались доблестно, но сил у них явно не хватало. И Руй Диас, оценив положение, оглядел своих кавалеристов, чтобы понять, в состоянии ли они предпринять новую атаку. Сражение проиграно, вспомнилось ему, лишь когда ты сам это признаешь. А он этого делать совсем не собирался. И тут заика-знаменщик вновь перестал заикаться и совершил то, что совершил. Вернее, то, что выкрикнул и сделал.
– Вот она, Сиди! – воскликнул он. – Вот она, победа!
И с этими словами, всадив до самых каблуков шпоры в бока своему коню, погнал его на вражеский строй, врезался в него, топча живых и мертвых, размахивая мечом в этой одиночной и самоубийственной атаке.
Тогда и Руй Диас почувствовал его.
Этот миг.
Эту мимолетную кратчайшую частицу времени, которая определяет жизнь и исход битвы.
Потом он перестал думать, пришпорил коня, спеша на помощь своему знаменщику, и сто восемьдесят всадников рванулись за ним через ряды своих пехотинцев, а те при их приближении расступались с восторженными криками.
Усталые лошади шли шагом, и отряд двигался медленно. Вот оставили позади сосновый лесок и реку. На другом берегу расстилалась равнина, где произошло недавнее сражение. Повсюду – на сколько глаза хватало – валялись трупы людей и лошадей, лежало брошенное оружие, ползали раненые, взывая о помощи к тем, кто еще оставался на ногах. Звенели полчища мух, и, как на скотобойне, пахло требухой, навозом, кровью. Кучки мародеров бродили по полю в поисках поживы или ловили бесхозяйных лошадей. Ударами копья или камнями добивали врагов, подававших признаки жизни.
Невысоко над полем, сбившись в черные стаи, кружили вороны и нетерпеливо ждали, когда можно будет приступить к пиршеству.
Вскоре Руй Диас увидел Якуба аль-Хатиба и его людей. Раис – такой же грязный и окровавленный, как и все, – стоял на коленях перед раненым мавром. При виде кастильцев он поднялся:
– Сердечно рад видеть тебя живым, Сиди… Всевышний оказался милостив к нам с тобой.
Он положил руку на луку седла. В усталой улыбке раздвинул потрескавшиеся, покрытые коркой губы. Под глазами лежали глубокие темные круги. Руй Диас взглянул на раненого: это был Али Ташфин, тот самый, что ходил в Монсон на переговоры о сдаче. Отважный и знающий свое дело, он был заместитель Якуба и один из самых близких ему людей.
– Тяжело ранили? – спросил кастилец.
– Его сшибли с лошади, и он сломал себе шею. Ничего не чувствует… Просит, чтоб мы добили.
– А ты?
Мавр вздохнул.
– Пока не знаю, – сказал он с новым горьким вздохом. – Он мой друг.
Руй Диас кивнул. Каждый должен нести свое бремя, а сегодня досталось всем.
– А что там франки?
Якуб показал куда-то на восток:
– Отступили в беспорядке в сторону Балагера. Мы преследуем.
– Нельзя дать им перестроиться в боевой порядок. Никакому противнику нельзя, а уж этому – особенно.
– Не перестроятся, не успеют, – успокоил его мавр. – Мы убиваем, сколько можем. Они знают, что пощады не будет никому, кроме тех, кто способен будет уплатить выкуп, да и это сомнительно. И потому удирают, как зайцы, желая только спастись. Уходят, боя не принимая, хвала Всевышнему.
– Известно ли что-нибудь о графе Барселонском?
– Нет. Никаких сведений о нем. В последний раз я видел его знамя, когда мы распушили его резерв и он начал отступать.
– Наверняка сумеет уйти.
Минайя удовлетворенно поглядел по сторонам:
– Мы постарались на славу… Экую бойню устроили, а?
Якуб скривил губы, что можно было расценить и как намек на улыбку.
– Да уж… – Он показал на разбросанные по равнине тела. – Но и нам досталось.
– Это так, хоть и поменьше, – согласился Минайя. – Случается, что Господь глянет приветливо… А в этот раз на нашей стороне было их целых два – ваш и наш.
Якуб взглянул на него неодобрительно:
– Не кощунствуй, христианин.
– Прости.
Появился всадник на лошади, шедшей усталой рысью: это был Галин Барбуэс, который во время сражения носился из конца в конец с приказами, а потом еще принял участие в преследовании бегущего противника. Он был весь в пыли, а лошадь еле шла, поводя окровавленными боками. На груди у Галина висела толстая золотая цепь.
– Взяли Беренгера Рамона! – сказал он, подъехав.
– Что? – изумился Руй Диас. – Повтори!
– Мы взяли его, Сид! Схватили, когда он с несколькими своими пытался спастись бегством. Кое-кто был ранен, и это их задерживало. Надо думать, граф не хотел бросать их.
– Где это произошло?
Беглецы вброд перешли Ногеру, рассказал Барбуэс. Но наша конница была уже на другом берегу, так что труда не составило преградить им путь. Франки – числом чуть более дюжины – отбивались отчаянно, но в воде много не навоюешь. Кое-кого из раненых, сброшенных с коня, тяжелые доспехи утянули на дно.
