– …кто вы такая? – закончил месье Одзу. – Но почему?
– Не хочу лишних сложностей. Людям не нравится, когда консьержка корчит из себя невесть что.
– Почему же – корчит? Вы ничего из себя не корчите, у вас на самом деле хороший вкус, вы много знаете, вы умны!
– Но я консьержка! И потом, у меня нет никакого образования, я совсем из другого круга.
– Подумаешь, большое дело! – воскликнул месье Одзу И надо же, точь-в-точь как Мануэла!
– Я рассмеялась – он вопросительно посмотрел на меня.
– Это любимое выражение моей лучшей подруги, – объяснила я.
– И что эта подруга говорит о вашей… скрытности?
Понятия не имею!
– Вы ее знаете, – сказала я вместо ответа. – Это Мануэла.
– А-а, мадам Лопес? Она ваша подруга?
– Единственная.
– Благородная дама, настоящая аристократка, – сказал месье Одзу. – Вот видите. Не вы одна нарушаете каноны. И что тут плохого? Мы, черт побери, живем в двадцать первом веке!
– Кто были ваши родители? – спросила я, слегка ужасаясь своей бесцеремонности.
Месье Одзу, наверное, думает, что сословные различия исчезли вместе с Эмилем Золя.
– Отец был дипломатом, а матери я не знал, она умерла вскоре после моего рождения.
– Простите, – пробормотала я.
Он махнул рукой – дескать, это было давно. А я продолжила:
– Вы сын дипломата, а я дочь бедных крестьян. И чтобы я ужинала с вами, в вашем доме – это совершенно немыслимо.
– Однако вы сегодня ужинаете со мной, в моем доме, – сказал он и добавил с очень милой улыбкой: – И это для меня большая честь.
Так мы и болтали, приятно и весело. О чем только не говорили: о Ясудзиро Одзу (дальний родственник), о Левине, Толстом и как они косили вместе с мужиками, об изгнании и неистребимом своеобразии разных культур-обо всем, что только взбредало на ум, и всегда с увлечением, наслаждаясь последними мотками лапши и еще больше – неправдоподобным сходством наших взглядов.
– Зовите меня лучше Какуро, – предложил месье Одзу, – это не так пышно. А я, если позволите, буду вас звать Рене.
И я охотно согласилась. Откуда такая легкость, такое неожиданное сродство? Но от сакэ в мозгу приятная ленца, подумаем об этом позже.
– Вы знаете, что такое азуки? – спросил вдруг Какуро.
– Горы в Киото… – Я улыбнулась этому воспоминанию о каплях вечности.
– Что-что? – переспросил он.
– Горы в Киото такого же сизого цвета, как фасоль азуки. – Я попыталась говорить не так бессвязно.
– Ах да, это ведь из какого-то фильма? – спросил Какуро.
– Из “Сестер Мунаката”, сцена в самом конце.
– Я его видел, только очень давно, и плохо помню.
– И камелию в храме на мху, наверное, не помните?
– Нет. Но теперь охотно посмотрел бы этот фильм еще раз. Что, если как-нибудь на днях мы это сделаем вместе?
– У меня есть кассета, – сказала я. – Я ее еще не сдала в библиотеку.
– Может, в выходные?
– А у вас есть видеомагнитофон? – спросила я. Он улыбнулся:
– Есть.
– Тогда договорились. Но только давайте условимся: будем смотреть фильм за чаем, а сладкое я принесу с собой.
– Договорились!
Ужин продолжался, мы все болтали и болтали, забыв о времени и светских условностях и потягивая какой-то чудной отвар со вкусом водорослей. Мне, как нетрудно догадаться, пришлось еще раз навестить комнатку с белоснежным стульчаком и солнечным паласом. На этот раз, наученная опытом, я выбрала кнопку с одним лотосом и восприняла Confutatis с невозмутимостью посвященных. Что подкупает и ошеломляет в Какуро Одзу, так это сочетание юношеской непосредственности и задора с мудрой добротой и вниманием. Я никогда не видела, чтоб человек смотрел на мир вот так, со снисхождением и любопытством; все, кого я знаю, относятся к нему иначе: беззлобно и недоверчиво (как Мануэла), беззлобно и доверчиво (как Олимпия) или же злобно и нагло (как все остальные). А тут – такой восхитительный букет великодушия, азарта и трезвости.
Наконец мне на глаза попались часы.
Уже три!
Я вскочила как ошпаренная:
– Боже мой, вы знаете, сколько времени? Какуро тоже посмотрел на часы, потом на
меня и обеспокоенно сказал:
– Вам рано вставать, а я совсем забыл. Мне-то что, я давно не работаю. И как же вы теперь?
– Да ничего, – ответила я, – но я должна хоть чуточку поспать.
Не говорить же ему, что хоть я уже не молода, а старики, как принято считать, спят очень мало, но мне нужно продрыхнуть часов восемь, не меньше, чтоб у меня варила голова. У порога Какуро простился:
– До воскресенья.
– Спасибо за прекрасный вечер, – сказала я, – я очень вам благодарна.
– Это вам спасибо, – ответил он. – Мне давно не выпадало случая так посмеяться и так приятно побеседовать. Я провожу вас вниз?
– Нет, спасибо, не нужно! – Вдруг да наткнешься на лестнице на какого-нибудь там Пальера! – Значит, до воскресенья. А может, увидимся и раньше.
– Спасибо вам, Рене, – повторил Какуро с радостной детской улыбкой.
Войдя домой, я прислонилась спиной к двери, посмотрела на Льва, который валялся в кресле перед телевизором и храпел, как забулдыга, и, не веря себе, подумала: впервые в жизни у меня появился друг.
И тода
– летний дождь.
Незабываемый летний дождь.
