– Виски, – ответил я, стараясь скрыть замешательство, но чувство дежавю росло. Она наливала бокал, и в этом движении было что-то пугающе безмятежное. Я сделал глоток, ощущая, как тепло разливается по телу, но оно не помогало.
– Долго в пути? – спросила она, просто так, как будто ее действительно интересовал мой ответ.
– Да, – кивнул я, – пересадка затянулась. Оказалось, рейс только завтра.
Она посмотрела чуть пристальнее, чем следовало, будто что-то искала в моем лице. Ее взгляд, полный внимания, тревожил, вызывая отголосок забытой боли.
– Знакомое чувство, – сказала она с легкой улыбкой. – У всех бывают такие перелеты.
Ее слова проникли в меня так глубоко, что мне вдруг захотелось отвернуться. И внезапно, в какой-то вспышке, всплыли строки, которые я давно забыл: «Смерть придет, у нее будут твои глаза».
Эти слова – спасительный голос Чезаре Павезе – звучали в голове четко, как будто я услышал их в первый раз. Теперь все, что она говорила, как она смотрела на меня, вдруг обернулось жуткой, мучительной ясностью. Словно она действительно стояла передо мной, чтобы напомнить о чем-то неотвратимом, о том, что мне не удалось оставить позади.
– Думаю, иногда мы видим то, что хотим видеть, – сказала она, снова улыбнувшись, но ее улыбка стала серьезнее, почти жестокой.
Я почувствовал, как холодеют руки. «Смерть придет, у нее будут твои глаза…» Слова Павезе снова ударили меня, словно предостережение. Это был не просто человек напротив меня. Казалось, что за ней стоит вся моя история, со всеми ее тенями и нераскаянными моментами. Она все знала – я видел это в ее взгляде.
– Ты знаешь, – сказала она тихо, как будто отвечая на мой немой вопрос. – Это ты сам все еще ищешь ее.
Я был так счастлив однажды в Берлине. Тогда я забрел на берегу Ванзее на могилу Клейста. Текло осеннее солнце между ветвей, я был словно все озеро – с отверстой глубиной. Мой ад куда-то подевался. Тени тоже текли вслед за солнцем, покачиваясь, пританцовывая в медленном спиричуэле. У меня было множество глаз – по числу световых ручьев, наполнивших кроны деревьев. Книга Иоанна Богослова тогда сжалась до размеров просфоры, и я сумел ее проглотить. Причина счастья состояла в том, что я превратился в полотно Караваджо. Я еще слышал запах красок, исходивший от поверхности моего мира. Лазурь просыхала и напитывалась светом. Комната, в которой плыла девушка над кроватью, девушка, неотличимая от юноши – от меня, – я ощущал все в той комнате отраженным в серебряном кофейнике: рама солнца, крылья ангела на пути в Египет, лютня, букетик цветов и ваза с фруктами – все эти предметы когда-то были созданы художником и теперь стали планетой. Просфора последней книги отчаяния под языком потеплела, стала собираться вокруг слюна. Но вдруг я подумал: раз я картина, значит, мне служить и служить, быть использованным. Но все равно наслаждаться, – решил я и немного успокоился. В этом осеннем лесу по тропинкам скользили волчки отмершей пыльцы. Посетители уже вздыхали от изумления перед бронированным стеклом, за которым я распластался и шатался, как бабочка, как раскрытая с помощью чресл книга – иногда я заглядывал в нее, чтобы освободиться от мыслей: ведь книги для того и существуют, чтобы избавить нас от себя. Преображенная бабочка с минеральной пыльцой на крылышках, отражающая пейзажи, насыщенные рудой и светом – так же, как и потемками чернил, в которых неопределенный взмах закладывал закорючку почерка, букву, запятую. Они смотрели, как я лежу на палитре ландшафта: ее слои накладывались сквозь меня горой Синай, Иудейскими холмами, летевшими в Иерусалим, зависший между образами себя – между небесным и земным. Вот откуда тоска этого города, испещренного взглядами и стрелами тоски, наполненного ожиданиями – радостью и грустью. Пришло время, и я расколол свое имя – раскрылся гранат, и просыпались простые слова – вот и все мое богатство. Ах, как я хотел быть незамеченным! Хотел, чтобы меня вынесли украдкой через все сигнализации, через пасти стражей – мне так претит открытость – я и так разверст бабочкой, страницей, обнимающей лютню. «Неприлично», – сказала женщина, глядя, как я пытаюсь украдкой проникнуть сквозь стены и вернуться восвояси спиричуэлом – вновь возникнуть над Ванзее, разглядывая меж стволов деревьев лодки, вытащенные уже на стапеля, протекая медленно последним солнцем меж листвы горчичной и медовой, свиваясь дымком тления в призрак тепла.
