Если сон – это парадоксальное пространство, где сливаются воедино разные времена, места, состояния, то литература – это сознательный выбор удерживать их вместе, не нарушая целостности повествования. Подобно тому, как во сне возможны нелепые, алогичные переходы, в литературе эти же переходы приобретают обоснованность. Литература, подобно контролируемому сну, творит реальность, где соединяются несоединимые миры, как будто события и персонажи заключены в единое пространство, даже если это противоречит привычной логике. В этом и кроется ее тайна – возможность создать пространство, где будущее подчинено прошлому, где персонажи говорят голосами не своего времени, где одно мгновение может вместить в себя целую вечность.
Так литература, как контролируемый сон, становится способом исследовать не только внешние события, но и глубины сознания, которые во многом остаются неведомы даже нам самим. В художественном тексте возникает пространство, где встречаются самые глубинные, скрытые силы, стремления, страхи – то, что во сне мы переживаем бессознательно, но что в литературе предстает перед нами осознанно, открывая скрытые аспекты и истины.
Я не помню не только где это произошло, но и откуда я возвращался. Точно известно лишь, что в конечном счете я прилетел в Тель-Авив, а вот где была пересадка – память не просто молчит, а слепит забвением.
Я знал, что опаздываю вместе с задержавшимся рейсом, – и опоздал. К стойке регистрации примчался, когда стюард кокетничал с офисной работницей авиакомпании, сворачивавшей дела. Им обоим явно было не до меня; они равнодушно выдали мне купон на ужин, купон на отель и посадочный билет на утренний рейс. Я и рта не успел открыть, как они грациозно исчезли. Но почему я не помню ни названия авиалиний, ни города, в котором это произошло?
Желания отправиться погулять не возникло, и, перейдя в сумерках через асфальтированное бескрайнее поле парковки, я погрузился в унылый мир опоздавших на пересадку пассажиров. Они за талоны получали ужин, затем долго от нечего делать потягивали пиво и с неизбежностью поднимались к себе в номер. Аккуратный, с минимальным набором удобств и взлетающими самолетами, пересекающими окно по диагонали. Я чувствовал, как эта казенная комната все сильнее давит на меня.
Я не избалован комфортом: жил по общагам, сквотам, чужим дачам, переживал и бездомность, и неустроенность. Но тогда в этом отеле было нечто большее, чем просто неуют. Гостиничный номер с его стерильной пустотой напоминал мне больничную палату или мертвецкую. Эти казенные интерьеры будто бы лишали смысла само пребывание. Казалось, все вокруг – бесконечные коридоры, одинаковые двери – претендует на лоск, но едва ли может оправдать его. Пустота эта была пронзительной, как ноющая точка боли, от которой хочется бежать.
Я переключал каналы и наткнулся на безмолвный фильм: китобойное судно везло на палубе бассейн ворвани, которая в арктических водах застывала в белую парафиновую массу. В этом бассейне, медленно извиваясь, сражались девушка и самурай – они терзали друг друга кинжалами, но не оставляли ран, и я смотрел на это без звука, завороженный. В какой-то момент из бездны с помощью лебедок подняли тушу кита, и его тело поглотило весь экран.
Я ощутил, будто угодил в ловушку, в провал пространства, пророческое видение, пробудившее во мне мучительные воспоминания. Я был готов выбежать из комнаты, но ноги не слушались. Перед глазами всплыли образы людей, которых я знал, их страдания, мои собственные ошибки. Все это казалось готовым материализоваться, поглотить меня. И я действительно бежал. Остаток ночи я должен был провести в аэропорту, лежа на неудобных креслах и чувствуя, как ускользаю от чего-то важного.
Но я подумал и решился вернуться. Эта гостиница, казалось, вобрала в себя весь страх, на который способен мой разум. Я ощущал, что часть меня просто ушла в вытеснение, чтобы забыть это. Место как будто исчезло – может быть, это были Афины, Стамбул, Белград или Рим. Чистое забвение – так стирается память о тенях, которые мы встречаем по дороге в ином мире.
Среди этого блеклого опыта оставалось одно: мучительность припоминания и странное отсутствие вкуса к еде, словно в призрачном мире, где пища – лишь воск.
Вернувшись в отель, я поднялся в номер и, оглядев пустую комнату, почувствовал непреодолимое желание выйти. Тишина давила, темнота за окном казалась безжизненной. Я направился вниз в бар, надеясь, что звуки там хоть немного разгонят это удушье.
Бар был почти пуст, лишь несколько фигур на дальнем конце, бесцветные тени. За стойкой стояла женщина, барменша, полирующая бокал, будто не замечая гостей. Я сел за стойку, и только тогда она подняла на меня взгляд.
На ней была светло-голубая блузка, изящно сидевшая на ее фигуре, почти как у N., и этот едва заметный жест – откинутые за ухо волосы, легкий наклон головы – напомнил мне ее с болезненной точностью.
– Что налить? – голос звучал мягко, но в нем слышался оттенок чего-то знакомого, почти близкого.
