Вечером того дня, когда Косонен подстрелил лосёнка, он сел у костра на прогалине перед домиком и попытался написать стихи. Стоял конец апреля, снег ещё не растаял. Хорошо сиделось вечерами на бревне у огня, под открытым небом. Отсо было комфортнее снаружи, а Косонен одиночеству предпочитал общество медведя.
Лёжа на куче лапника, Отсо громко храпел. От его подсыхающей шкуры влажно пахло, чуть тянуло лосиным помётом.
Косонен извлёк из кармана огрызок карандаша и блокнот в мягкой обложке. Полистал. Почти все страницы пустые. Слова ускользают, добыть их стало труднее, чем лося. Того беззаботного лосёнка, впрочем, они добыли легко. Взрослый лось не подпустил бы медведя и человека так близко.
Крепко сжимая карандаш, он рассыпал слова по первой пустой странице.
Он закрыл блокнот и едва не швырнул в огонь, но передумал, вернул в карман. Зачем разбрасываться хорошей бумагой? Да и последний рулон в нужнике вот-вот закончится.
— Косонен опять думать о словах, — проворчал медведь. — Косонен надо больше пить. Тогда слов не надо. Просто спать.
Косонен покосился на него.
— Умный, да? — Он постучал по арбалету. — Сам тогда стреляй лосей.
— Отсо хорошо вынюхивать. Косонен стрелять. Оба хорошо пить. — Отсо сладко зевнул, показав ряды жёлтых зубов. Потом перекатился на бок, тяжело и довольно вздохнул. — Скоро Отсо выпить ещё.
Вдруг медведь прав, и надо просто выпить? Поэты не нужны: там, наверху, на небе, уже написаны все стихи в мире. Там, небось, есть сады поэзии. А то и сам можешь стать словами.
Но что с того? Слова должны исходить от
Когда слова даются в руки.
Его ждали дела. Прошлой ночью белки почти взломали замок. Мерзкие твари. Дверь кладовой надо укрепить. Впрочем, до завтра потерпит.
Из тайника Отсо в снегу Косонен добыл бутылку водки и открывал её, когда с неба дождём пролилась Марья.
Дождь упал вдруг, холодный, как ведро воды на голову в сауне. Капли не достигли земли, а заплясали вокруг Косонена. На его глазах они изменили форму и слились в образ женщины: тонкие кости-веретёна, туманная плоть и мышцы. Точно скульптура из стекла. Небольшие груди — совершенные полусферы, между ног — равносторонний серебряный треугольник. И знакомое лицо: небольшой нос, высокие скулы и губы, за которыми прячется острый язычок.
Марья.
Отсо был уже рядом.
— Плохой запах, бога запах, — прорычал он. — Отсо кусать.
Женщина из дождя взглянула с любопытством.
— Отсо, — строго начал Косонен и сгрёб рукой шкуру на его шее, ощущая, как напружинились мощные мышцы. — Отсо — друг Косонена. Слушай Косонена. Не кусать. Спать. Косонен будет говорить с богом.
Он воткнул бутылку водки в сугроб под носом медведя.
Тот обнюхал бутылку, поворошил лапой подтаявший снег.
— Отсо уходить, — решил наконец медведь. — Косонен кричать, если бог кусаться. Тогда Отсо приходить.
Он ловко подцепил бутылку пастью и косолапо уковылял в лес.
— Привет, — сказала женщина из дождя.
— Привет, — осторожно отозвался Косонен. Настоящая ли она? Чумные боги хитры, им ничего не стоит выудить её образ из его памяти. Взглянув на невзведённый арбалет, он прикинул шансы: бриллиантовая богиня против потерявшего форму лесного поэта. Так себе.
— Твоему псу я не понравилась, — сказала предполагаемая Марья. Она села на бревно и помахала в воздухе мерцающими ногами. Вверх-вниз. Точь-в-точь как Марья всегда делала в сауне. Всё же настоящая, решил Косонен. В горле встал острый ком.
Косонен кашлянул.
— Он медведь, а не пёс. Пёс бы залаял. Отсо только кусает. Не обижайся, так уж он устроен. Подозрителен и ворчлив.
— Совсем как один мой знакомый.
— Я не подозрителен. — Косонен нагнулся и попытался оживить погасший огонь. — В лесу не хочешь, а научишься осторожности.
Марья огляделась.
— Я думала, мы лучше обеспечили оставшихся. А здесь как-то… первобытно.
— Да, гаджетов вы оставили будь здоров, — согласился Косонен. — Вот только чумы они не пережили. До арбалета, — он ткнул пальцем, — у меня было умное ружьё. Оно заразилось. Я убил его булыжником и утопил в болоте. Есть лыжи, есть кое-какие инструменты. И это, — он коснулся виска. — Пока хватает. Так что спасибо.
Он подложил тонких веточек под треугольник из брёвнышек, и через миг их лизали языки пламени. В чём в чём, а в лесных премудростях он за три года поднаторел. При мягком свете костра кожа Марьи казалась почти человеческой. Косонен снова сел на еловую постель Отсо. Помолчали.
— Вы-то как там сейчас? — спросил он. — В делах, в заботах?
Марья улыбнулась.
— Твоя жена выросла. Теперь она большая девочка. Даже не представляешь, насколько.
