Элегия для лосёнка полностью

Арбалет больно бил по спине, и Косонен с трудом перекинул его на грудь.

Зверь надменно пронёсся мимо, развернулся и рванул на Косонена, выпуская из светящегося рта-двигателя расходящийся пучок змей-щупалец.

Он неловко вздел болт, выпустил. Арбалет ударил в плечо. Стрела отскочила от лобового стекла, но зверь растерялся, и Косонен успел отпрыгнуть. Он рыбкой нырнул в сторону, больно шмякнулся о мостовую и перекатился.

— Ну кто-нибудь, перкеле, — выругался он в бессильной злости и, задыхаясь, встал. Зверь медленно пятился, рыча двигателем. Пахло жжёной резиной. Ещё посмотрим, кто кого заборет, пришла безумная мысль. Он развёл руки в стороны, отказываясь убегать. Последнее стихотворение, вот…

Перед зверем, плеснув крыльями, приземлилось что-то. Голубь. Косонен и чудище уставились на него. Он проворковал и взорвался.

Звук ударил в барабанные перепонки. После ослепительной вспышки мир на миг стал чёрным. Косонен обнаружил, что лежит. В ушах звенело. Рюкзак под ним больно впивался в спину. Искорёженные до неузнаваемости останки чудища догорали метрах в десяти.

Рядом, склёвывая металлические осколки, топтался ещё голубь. Он поднял голову и моргнул. В сапфировых глазах отразилось пламя, и он взвился в небо, оставив после себя крохотную белую каплю.

Проспект был пуст. Косонен держался поближе к узким переулкам и дверным проёмам: а вдруг здесь есть другие такие существа? Между зданий свет файрвола поблек, в окнах танцевали странные огни.

Он вдруг осознал, что голоден как волк. Ел последний раз ещё в полдень, да и дорога со схваткой сказались. Найдя пустое, безопасное с виду кафе на углу, он поставил на столик походную плитку и вскипятил воды. Взять с собой удалось только консервированный суп и сушёную лосятину, но урчащий желудок не привередничал. Запах еды притупил бдительность.

— Это мои владения, — сказал голос. Косонен подпрыгнул и потянулся к арбалету.

В дверях стояла сгорбленная фигура, похожая на тролля в лохмотьях. На лице тролля, обрамлённом спутанными волосами и бородой, блестели пот и грязь. Рыхлую кожу усеивали крохотные сапфировые наросты-оспинки. Можно было подумать, что жизнь в лесу сделает Косонена невосприимчивым к человеческим запахам, но от незнакомца так воняло едким потом и прокисшей выпивкой, что потянуло блевать.

Незнакомец вошёл и сел за соседний столик.

— Но это ничего, — дружелюбно продолжил он. — Посетители нынче редки. Надо быть поприветливее. Саатана! Что это у тебя — суп «Блабанд»?

— Могу угостить, — осторожно сказал Косонен. За эти годы он встречал других оставшихся, но обычно их избегал. У всех были свои причины не вознестись, а общего — мало.

— Спасибо. Это по-соседски. Кстати, меня зовут Пера.

Тролль протянул руку.

Косонен с опаской её пожал. Под кожей Перы ощущались странные колкие вкрапления. Словно сжимаешь перчатку, полную стеклянной крошки.

— Косонен. Ты здесь живёшь?

— О, не здесь. Не в центре. Сюда я хожу воровать из зданий. Но они, гады, не в меру поумнели — а жадные какие, страсть. Даже супа давно уже не находил. Универмаг «Стокманн» вчера меня чуть не съел. Несладко тут приходится. — Пера тряхнул головой. — Но лучше здесь, чем снаружи.

В его глазах пряталась хитреца. «Почему ты остался здесь — по своему выбору? Или потому, что файрвол уже тебя не выпустит?» — подумал Косонен.

— Не боишься чумных богов, значит? — Он протянул одну из разогретых жестянок с супом. Горожанин опрокинул её в себя. К букету его запахов добавился запах минестроне.

— А чего их бояться? Они все того, мертвы.

Косонен поразился.

— Откуда ты знаешь?

— Голуби рассказали.

— Голуби?

Пера полез в карман драного пальто и бережно вытащил голубя. У него были сапфировые клюв и глаза и перья с голубым отливом. Он забился в ладонях, трепеща крыльями.

— Мои маленькие друзья. Ты их уже встречал.

— Да, — согласился Косонен. — Это ты прислал того, который взорвал чудище?

— Соседей надо выручать, верно? Не стоит благодарности. Отличный суп.

— И что они сказали о чумных богах?

Пера широко и щербато осклабился.

— Когда богов заперли здесь, началась война. Силы на всех не хватает, знаешь ли. Должен был остаться только один, как в «Горце». Голуби порой показывают картинки. Кровавое месиво. Взрывы. Наниты, пожирающие людей. Но в конце концов все боги погибли. Все до единого. Теперь это моя песочница.

Значит, Эса тоже погиб. Чувство потери кольнуло удивительно остро — даже сейчас. Впрочем, так лучше. Он сглотнул. Сначала работа. Не время горевать. Вернусь — напишу об этом стихи. И расскажу Марье.

— Ясно. Я тоже охочусь. Могут твои… друзья найти кое-что? Оно светится. Помоги мне, и весь суп твой. И лосятина. А потом будет ещё. Как тебе предложение?

— Голуби найдут что угодно. — Пера облизнул губы.