Кит. Его сюда не привести. Тогда надо отыскать его Дакоту и предупредить о том, что случится с ним в Уотерфорде. Если до рождения Кита еще несколько лет, то и Дакота тот Городок – где бы он ни был – найдет тоже не скоро.
С другой стороны, если Нико удастся эта задача, есть вероятность, что Кит вовсе не покинет Городок, а это изменит будущее следующей Жизни. Возможно, получится найти и предупредить его на пути в Уотерфорд.
Быстренько просмотрев дневники, Нико убедилась, что ни одна попытка спасти Кита успехом не увенчается. Ладно, в этом в мире Кита страшная участь еще только ждала, и Нико утешалась этим, хотя ее не оставляло чувство, что ее облапошили.
Снаружи начался снег.
Нико поднялась с дивана с твердым намерением пойти наверх за мачете и сделать необходимое дело, но вместо этого подошла к полкам с виниловыми пластинками. Она смутно помнила переливчатые мотивы из старого папиного радиоприемника, но, вообще, ее познания в музыке ограничивались песнями, что они исполняли в Сельском Доме «а капелла». Нико наугад сняла с полки пластинку: «Бич бойз», «Pet Sounds». Пришлось немного повозиться, но наконец Нико разобралась, как работает вертушка, и заиграла музыка. Нико расплакалась, поняв, что никогда еще по-настоящему не испытывала радости.
Разве что с Ленноном.
Хороню его в подвале рядом с мамой.
После этого все как в тумане. Остаюсь в Сельском Доме еще на какое-то время – на несколько дней, а может, недель или даже на месяц.
Время отныне ничто, время – ветер. Я едва ощущаю его, когда оно проносится мимо порывом.
Снаружи горы снега. Значит, на дворе январь или февраль.
Сколько бы я ни оставалась тут, я задерживаюсь. Перемена случается быстро или попросту незаметно: вот Сельский Дом мне родной, скрипит половицами, как в детстве, точно любящая старушка с артритом, а вот я уже сирота.
В доме всюду эхо.
В голове рождается мысль.
Меньше часа уходит на сборы: запаянные пакетики с едой из подвала, карты, зажигалки и прочее – облачаюсь в биокостюм, и вот я уже снова в лесу. Тут, среди братьев и сестер деревьев, мне уютнее, чем где бы то ни было за последние недели, дни, а то и месяцы.
Есть в лесу что-то такое, что заставляет вспомнить поэму, которую я прочла над могилой папы. Вся в земле, выкопав яму в полу, я сквозь слезы пыталась прочесть Уитмена. Это был старый папин томик «Листьев травы». Ничего оригинальнее в голову не пришло.
Маму я похоронила много лет назад, и у меня было полно времени залечить эту рану и жить дальше, но при виде свежего холмика в погребе я вспомнила, что в этой Жизни она умерла всего несколько недель назад, и от этого тоска лишь многократно усилилась. И вот я читала над обеими могилами, поражаясь благу периферийных подстроек и лет, что я спасала родителям жизнь, хотя это и стоило мне места рядом с ними…
– «Ни жизнь, ни земля не дали тебе того, чего молча желал ты. Ну так вперед, Странник, плыви, ищи, и найдешь».
Вот тогда-то я и увидела ее.
Следующую поэму в сборнике. Я читала ее прежде, годы назад, в свою первую ночь в доме, когда в одиночестве искала компанию себе на страницах книги.
– «От известного куда им вести еще, – обращаюсь я к братьям и сестрам деревьям, бредя по лесному дому, – как не в Непознанное?»
– «От жизни куда им вести еще, как не в Смерть?»
В первую ночь, после заката, – после долгой, тяжелой работы, когда она при помощи мачете перерубила веревку, на которой повесился Архитектор, и устроила на первом этаже бардак, а после похоронила хозяина за домом, – она спустилась в подвал в поисках перекуса и там уставилась на каменную стену, смотрела на нее так долго, что стала различать контур приведшего ее сюда круга, а позже, приняв первый в своей жизни горячий душ и размышляя о музыке и сексе, о горячем душе и путешествии во времени, подумала: «Прошла неделя».
Нико лежала на самой, наверное, удобной в мире кровати и смотрела на заглавие этой поэмы.
И как она прежде умудрилась ее не прочесть? Разве папа не говорил о ней? Нико запомнила бы, ведь это была одна из тех редких поэм, которые заставляют поверить в то, что автор – ни много ни мало оракул и ему открыты твои тайные помыслы, закоулки твоей души, а твое уродство под его пером превращается в красоту.
Наверное, так просто совпало, что этот стих шел сразу за любимым стихом папы.
Назывался он «Врата».
Нико бережно закрыла книгу, одно из сокровищ, добытых в «Миллионе книг» в другой, казалось, жизни (в некотором смысле то и была другая жизнь). Она положила ее на прикроватный столик, рядом с фотографией молодых родителей, которую поставила так, чтобы их было видно из любого угла комнаты.
Утомленная, но при этом взвинченная, она наугад открыла красный дневник и прочла запись:
●
Нико вспомнила, как оставила эту просьбу.
И радость, когда ее исполнили.
