Нико прочитала еще несколько записей, и до нее кое-что дошло. Она увидела закономерность. Более амбициозные Жизни, те, что пытались расширить границы своих возможностей, обычно не получали ничего, кроме травм, катастроф и печали; в то же время те Жизни, которые понимали и чтили свою силу, обычно оставались удовлетворенными.
Нико закрыла дневник и уже хотела убрать его на ночь, как вдруг заметила еще кое-что. На задней обложке в коже переплета было выдавлено единственное слово: «ЖИЗНИ».
А под ней тянулось четыре ряда крохотных чисел, от 1 до 160.
И каждое было перечеркнуто.
Здесь, в доме на горе, луна казалась ближе и лила сквозь окно свет, какого Нико прежде не видела. В нем, в этом сиянии, Нико присмотрелась к зачеркнутым числам и вспомнила о курах в укрепленном курятнике, подумала о том, что завтра будет на завтрак. Она уже достаточно ознакомилась с содержанием дневников и поняла, что есть надо лишь запасы из подвала и урожай из сада. Еще она подумала о времени, когда строили этот дом, и почему Архитектор не захотел выживать в таком прекрасно приспособленном под выживание месте; возможно, в один прекрасный день она получит ответы на некоторые вопросы. Возможно, у нее появится нечто большее, чем просто догадки, – определенность. Возможно, Сельский Дом станет далеким воспоминанием, и она будет думать: «Это наверняка был кто-то другой». Но сейчас, в эту первую ночь, Нико смотрела на свои руки и вспоминала двух птичек, приносивших ее семье экзотические гостинцы из далеких-предалеких стран. Думала, как странно полагать, будто мы вообще что-то да знаем.
Из сумки под кроватью она достала дедушкин нож и аккуратно выдавила им на задней обложке Красной книги очередное число.
Если бы город можно было носить как свитер, я бы натянула на себя Бостон.
Спрятавшись за статуей, пристально смотрю в окно на втором этаже старого каменного дома. Я вглядываюсь в него сосредоточенно, однако по-зимнему пушистая красота города слегка отвлекает. Всякому городу лучше под снегом, который скроет следы разрушения: руины и воронки на месте домов, перевернутые машины и горы костей – снежной красоте все едино. А еще, если правильно выбрать время, снег облегчает поиски.
Этих двоих было бы тяжело не найти: цепочка следов от ботинок и тут же – от лап, что преданно семенят позади.
Бьются ли уже в унисон их сердца?
В какой-то момент следов стало больше – их оставила небольшая группа людей у подъезда того же каменного здания.
В этом доме все окна темны или выбиты, кроме одного.
Стоя за статуей, я пристально смотрю в него – на мерцающий огонек за стеклом – и жду. Сколько еще? Поговорить с ним? Сказать ему, кто я? Еще в Сельском Доме, когда идея только пришла мне в голову, о цели я толком не думала.
Решила, что приду сюда и сразу пойму, чего хотела.
И вот я тут, и все тот же голос подсказывает: как только увидишь его, поймешь, зачем пришла, – и остается надеяться, что голос не ошибается.
Я жду.
Сколько уже? Я не знаю, потому что время – как ветер.
Наконец вот оно. Происходит все быстро, и я растягиваю момент…
В окне вижу его лицо – он смотрит в ночное небо, мальчик, которого я когда-то любила и который вдвое младше меня. В это растянутое мгновение мой пульс учащается, когда рядом возникает Гарри и кладет передние лапы на подоконник. В окне появляется еще лицо, и Леннон оборачивается, что-то ей говорит…
Они улыбаются, и вот в окне снова пусто.
Голос был прав, я знаю, ради чего сюда шла. И куда мне следовать дальше.
Лагерь приткнулся в углублении в склоне горы, как и говорилось в Красных книгах. Своим порядком палатки напоминали деревушку, исчерченную хорошо утоптанными тропинками. Некоторые были освещены изнутри трепещущими огоньками.
Стояла середина ночи; в небе висел краешек молодой луны.
– Только тихо, ладно?
Она передала маленькому мальчику пакетик яблочного пюре, за который он тут же схватился.
После стольких дней, проведенных вместе в пути, она все еще не знала, умеет ли он говорить. Ему было всего три годика, и держался он тихо. Много ли он вообще понимал? Возможно, ему даже лучше было оставаться в неведении, ведь ее костюм и шлем пятнала кровь.
Она взяла ребенка на руки и обогнула лагерь, направляясь к раскидистому дубу в дальней его части, где и стояла нужная палатка.
За четыре года в окрестных лесах знания Нико корнями глубоко ушли в эти земли, она теперь понимала их ритмы и голос как свои собственные: часовые на постах не заметили молодую женщину с ребенком на руках; не заметил ее и мужчина, что всего в нескольких шагах от нее, пошатываясь, откинул клапан палатки и вышел отлить.
При необходимости Нико умела становиться призраком.
Дойдя до нужной палатки, она остановилась и, сделав глубокий вдох, откинула клапан, вошла.
В углу горел огарок свечки; его огонек сквозь тонированное забрало шлема отливал зеленоватым светом. На земле, завернувшись в плотные одеяла и тихонько посапывая в ритме спокойного сна, спала женщина.
Нико опустила ребенка на пол и еще раз жестом попросила молчать.
