Прислушиваясь к звукам в квартире, я отметил, как тихо стало вокруг. Только моё тяжёлое дыхание нарушало эту неестественную тишину. В голове крутились мысли о виденном сегодня: о том, как заражённые карабкаются по стенам, о их слаженных действиях, о том, насколько они стали умнее и организованнее.
Постепенно мысли становились всё более спутанными, сознание начало уплывать в сон. Но это был не спокойный сон — чуткий, беспокойный, полный тревожных образов. Каждое шорох заставлял меня вздрагивать, каждый звук казался угрозой.
Во сне я видел заражённых — они двигались по стенам, словно пауки, их глаза горели нездоровым огнём. Они общались между собой без слов, понимали друг друга с полувзгляда. Эти видения были настолько реалистичны, что я несколько раз просыпался в холодном поту.
Но усталость брала своё. Постепенно моё дыхание стало ровнее, мышцы расслабились. Даже во сне я продолжал прислушиваться к происходящему в квартире, готовый в любой момент вскочить и защищаться.
Сон окутал меня тяжёлым, липким одеялом, но даже в этом состоянии сознание оставалось настороже. И тут появилось она — заражённая блондинка.
Она стояла посреди тёмной комнаты, освещённая лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь разбитые окна. Её лицо, когда-то, возможно, красивое, теперь искажено страданием. Но что было по-настоящему пугающим — это её голос.
Он не был тем хриплым рыком, который издают заражённые. Это был настоящий женский голос — нежный, полный отчаяния и невыносимой боли. Она протягивала ко мне свои когтистые руки, покрытые струпьями и кровью.
— Помоги мне… — шептала она, и каждое слово сопровождалось каплями крови, стекающими по её заострённым клыкам. — Пожалуйста, помоги…
Её глаза, некогда, вероятно, голубые, теперь горели лихорадочным огнём. В них читалась такая мука, что у меня защемило сердце. Она продолжала тянуться ко мне, словно умоляя о спасении, но я знал — это невозможно.
— Я не могу… — прошептал я, отступая назад.
Она приближалась, её голос становился всё громче, наполняясь отчаянием:
— Ты должен… Ты можешь… Пожалуйста…
Её руки почти коснулись меня, когда я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось как сумасшедшее, левая рука болела сильнее обычного. Этот сон был слишком реальным, слишком пронзительным.
Несколько минут я лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине квартиры. Сон ушёл, оставив после себя неприятный осадок. Почему именно она приснилась мне? Почему её голос звучал так по-человечески?
Постепенно дыхание стало ровнее. Я понимал, что это всего лишь сон, иллюзия, созданная моим измученным сознанием. Но образ плачущей заражённой блондинки ещё долго стоял перед глазами, вызывая странное чувство — будто где-то глубоко внутри неё всё ещё живёт человек, терзаемый болью и страданием.
С трудом поднявшись, я подошёл к окну, прислушался к звукам раннего утра. Сон закончился, но его эхо всё ещё отзывалось в моей душе, заставляя задуматься о том, что происходит с людьми, когда они становятся заражёнными.
Я осторожно опустился на кровать и начал внимательно осматривать свои раны, стараясь не делать резких движений. Каждое прикосновение к повреждённой коже отзывалось лёгкой болью, но это была уже боль выздоровления, а не острой травмы.
Сначала я опустил взгляд на ноги. Укусы на большом пальце левой ноги выглядели как заживающие рубцы — края ран уже стянулись, краснота почти сошла. На икре и бедре следы от зубов заметно уменьшились, превратившись в багровые полосы, которые постепенно бледнели. Следы от когтей на лодыжках превратились в тонкие, едва заметные шрамы — кожа там была чуть более бледной, чем вокруг.
Перевёл внимание на правую руку. Ожог, который казался таким серьёзным всего пару дней назад, теперь выглядел как обширное покраснение с небольшими участками новой кожи в центре. Пузыри лопнули и подсохли, оставив после себя тонкую корочку.
Рана на плече всё ещё причиняла дискомфорт — глубокая борозда, оставленная зубами заражённого, постепенно затягивалась, но края оставались неровными и чувствительными. Удивительно, но тот кусок плоти, который был оторван, действительно начал восстанавливаться — словно природа взяла своё, и ткани медленно, но верно возвращались на место.
Левая рука вызывала наибольшую тревогу. Я осторожно развязал пропитанный кровью бинт, стараясь не повредить заживающую ткань. Вид раны заставил меня поморщиться — предплечье представляло собой жуткое зрелище. Мышцы были порваны, кожа выглядела так, будто её пропустили через мясорубку. Но при более внимательном осмотре я заметил признаки регенерации: края раны начали срастаться, появилась первая грануляционная ткань, а сильное воспаление постепенно спадало.
Пальцы, несмотря на общую тяжесть состояния руки, двигались всё увереннее. Хотя каждое движение сопровождалось острой болью, это было хорошим знаком — значит, нервные окончания восстанавливались.