Гнусные экстремисты – с наступлением темноты копы выстроились в ряд вдоль шоссе, машина за машиной, прямо за ручьем, у ворот, и делали попытки разобраться во всей этой чертовщине. Там и впрямь творилось нечто невообразимое. Проказники пустили в ход весь свой электронный арсенал, средь верхушек деревьев неистовствовал рок-н-ролл, по ущелью носились лучи прожекторов, над головами копов исступленно вопила Станция КЛСД, во мраке сверкали, пошатываясь, люди, размалеванные светящейся краской, Ангелы заливались своим «Хо-Хо-Хо-Хо», Кэсседи, сбросив с себя все, кроме чертовски мощного телосложения – только и одежды, что чертовски мощное телосложение, – размахивал руками и дергался, как на шарнирах, стоя в луче прожектора на веранде бревенчатого дома с бутылкой пива в одной руке, а другой угрожающе потрясая в сторону копов:
– Ах вы трусливые сукины дети! Что с вами стряслось, ублюдки ебучие?! Ну идите же сюда, вы у нас сейчас получите… ага, обосрались! Да в ваших подлых душонках и без того полно дерьма! – заливаясь при этом хохотом и дергаясь, как на шарнирах. – Меня не наебете, сынки говноедов! Идите сюда! Получите по своим ебучим заслугам!
Суть в том, ребята, что перед нами в высшей степени непотребный пример деградации, компрометации и подрыва репутации, мы видим живьем доведенную до безумия распущенность в комплекте с самими Ангелами Ада, и при этом нам ничего не остается, кроме как сдерживать противника. Строго говоря, они вполне могли совершить вторжение на том основании, что Кэсседи находился на людях в непристойном виде или еще что-нибудь в этом роде, однако при этом не был нарушен ни один из существующих законов, кроме разве что всех до одного законов Божьих и человеческих, – и все-таки лучшим выходом представлялась простая политика сдерживания. Вторгнуться во владения этих полоумных за такое ничтожное преступление, как демонстрация непристойностей, да еще и в десяти машинах, битком набитых вооруженными копами, – такой опрометчивый поступок нелепо было даже вообразить. И полицейские мигалки вращались и отбрасывали яркие красные блики на крутой склон земляного утеса, создавая стробоскопический эффект, а рации связи с полицейским управлением работали на всю катушку, и оттуда, наряду с атмосферным свистом, то и дело раздавался язвительный двухсотдвадцативольтный электрический баритон-колючка: «Э-э-ээй, мис-тер там-бу-рин-щик» – чего как раз недоставало, чтобы довести ущелье Ла-Хонда до полнейшего исступления.
Ангелам, тем временем, открывалась непостижимая вещь. Как правило, куда бы ни направлялись они во время своих походов, они везде подвергали испытанию людское хладнокровие. Ну чего вылупилась, мать твою! Обычно они бывали удовлетворены, как только отмечался шок или неприкрытый ужас. А если не было ни шока, ни ужаса, и взамен какой-нибудь смельчак пытался слегка огрызнуться, тогда-то и наступала пора проламывать головы и рвать задницы всем, кто попадется под руку. Но этим неженкам Проказникам все их испытания были что Божья роса. Пока Ангелы не попали к Кизи, они понятия не имели, что дозволительно, а что – нет.
– Нет уж, черта с два! Какого черта вы суете чистый косяк в свой грязный рот! Это чистый косяк, а вы касаетесь его своими грязными ртами!
Никто еще на памяти живущего поколения не отказывался затянуться марихуаной после Ангелов, по крайней мере под предлогом санитарного состояния косяка, и вот на это решилась эта полоумная девица, которая попросту ослепила их своим презрением, и им это пришлось по душе.
