Что-то такое промелькнуло во взгляде Жана, что я понял: сломался. Поплыл его чёткий взгляд, задрожала губа, изменился голос. Он не был напуганным, как у крысы, как в первые минуты нашей встречи под сводами зала для приёмов. Не был театрально величественным и храбрым, когда я оставил его один на один со своими мыслями и реальностью. Он был слегка дрожащим, отчаявшимся, словно у человека, что рухнул в колодец, покалечился, собрал все силы и волю в кулак, добрался каким-то чудом до самого верха, а там, зацепившись за край, увидел смотрящего на него соседа с топором в руках. Того самого соседа, чьего любимого пса упавший отравил, в чей курятник лису пустил, кому на крыльцо нагадил и много других гадостей наделал. Причём в его же присутствии.
Отчаяние. Осознание. Принятие. Не только его судьба висит на волоске, но и всего Гизеля.
Жан четыре с лишним сотни лет был правителем. Играл свою роль. И теперь ему нужно либо сдохнуть самому и утащить за собой на дно будущее этого островного государства, либо осознать, что он не король, а обычная пешка, и подчиниться. Но подчиниться не как раб, а как правитель, и взять на себя ответственность за всех остальных. Это можно назвать концом его прежней жизни. В любом случае. Он либо отправится в ад, либо примет новую реальность.
— Я не могу… — с трудом заговорил он. — Не могу подвести себя. Своих предков. У меня тоже есть гордость! Тоже есть чувства! Я не согласен с тобой! Не согласен! — прокричал он. — Но я бессилен что-либо сделать… И не могу допустить конца для этого города, этой страны, этого мира. Я признаю поражение. Я согласен…
«Тук-тук-тук».
— Не плачь ты, как баба, — раскачал я его вновь, повернулся к двери и крикнул: — Да, заходите!
В кабинет уже хотел было войти один из трёх стражей, оставшихся у парадных дверей, ведущих во дворец, но рядом оказался Святослав, и гвардеец учтиво пропустил своего господина.
— Ты не поверишь, что я нашёл! Вот, прочти! — протянул он мне бумаги. — Это, можно сказать, возьмёт за яйца практически весь аристократический двор Гизеля!
— Чуть позже. Да и я уже и так это сделал.
— Он чё, плачет? Ты же его не…
— И пальцем не тронул. Хотя нет, раскачивал периодически, но больше не трогал. Что там у тебя? — посмотрел я на гвардейца, терпеливо ожидающего, пока ему дадут слово.
— Министр Мира прибыл для переговоров. Он ожидает у входа во дворец.
— Ну вот видишь, Жан. Не только дебилы в твоём монаршем дворе есть! Да и беспокоятся о тебе. Давай, прекращай реветь. Святослав, можешь развязать этого горемыку?
Я вдохнул полной грудью и сосредоточил ману в своих руках. Резкий хлопок — и энергия разошлась кольцом, стремясь передать новую команду в левитирующие по всему городу сферы.
Раз Гизель готов к переговорам — для призраков объявляется перерыв…
Я наблюдал за тем, как осторожно выходят из зала заседаний члены королевского совета. Все они были тише воды, ниже травы. Лишь изредка бросали на меня косые взгляды, да и то всего на миг.
Сейчас не стоит вопрос, готовы ли они измениться и принять мои требования. Нет, сейчас они проходят шоковую терапию. А то пока сидели на вершине власти, не испытывая достойных вызовов, они медленно деградировали. Их способности затупились, а гибкость исчезла, пока все жили в строго установленных рамках.
Я стал тем самым вызовом, с которым они не справились. И не справятся в ближайшие годы. А скорее, даже столетия. Как бы ни старались.
Я пнул их с вершины древа мирового господства. Падая в пропасть, они зацепились за ветки власти намного ниже и ненадолго зависли там. И сейчас они либо вспомнят себя прошлых, когда для достижения своих целей они беспрерывно адаптировались, изменялись, либо полетят дальше вниз.
Их король уже сделал свой выбор. И сейчас этот же выбор делала его свита. Одного сурового пинка хватило, чтобы запустить процесс эволюции. Меня и самого пинали много раз. Даже в этом мире уже отхватил: то златомордый убьёт меня, заставляя изменить все приоритеты, то старик добьёт деталями разворачивающейся картины мира…
Ну а я поимел действующую вертикаль власти империй. Грубо. Жёстко. Без прелюдий. Они дали мне повод: стали угрозой для моего тыла. А мне такого не надо. Так что здесь и сейчас я показал всем им, что их ждёт, если они не поймут: я не тот, кого стоит провоцировать, переступая красные линии, которые я им обозначил чётко и ясно.
Сегодняшний день мог стать концом для Гизеля. А стал репетицией их кончины. Они своими глазами узрели крышку гроба над головами и стали искать компромиссы.
Это даже забавно… Когда, как заведённый, сотни раз говоришь одно и то же, просишь быть адекватными, не совать свой нос, не приплетать к нашим разборкам невинных людей, они считают это слабостью и целенаправленно давят на то, что тебе важнее всего. Но как только я поставил их раком, они сами наперебой закричали: «Переговоры! Компромиссы!»
Они так хотели воевать… Они так ПРИВЫКЛИ воевать. Но всего разочек их поставили на место, и они сразу обделались по полной.
