Цунадэ медленно выпила свою порцию и потянулась за бутылкой. Та оказалась пуста, и Хокагэ разочарованно наморщила носик, отыскивая глазами вторую. Джирайя уже наливал.
- Это очень опасно? – выдавила Цунадэ, не глядя в глаза собеседнику и нервно теребя непослушными пальцами пустую шпажку от данго.
- Что за глупый вопрос? – возмутился Джирайя. – Конечно, это опасно. Но не настолько, чтобы переживать. Я же не сражаться иду, а только раздобыть побольше информации, – хохотнул он, однако в темных глазах не было ни тени веселья.
Цунадэ только вздохнула и выпила свою порцию. Перед глазами уже плыл легкий туман, напротив ухмылялись сразу два Джирайи, и чашечек для сакэ волшебным образом тоже стало две. Надо было хотя бы позавтракать, а то развезло, как малолетку, подумают, что Хокагэ пьет не просыхая, а она всего-то забыла поесть, потому что тревожилась за успех миссии, волновалась за жизни своих подчиненных и переживала за одного старого извращенца, который в итоге ее и споил. Женщина тяжело вздохнула, устало положила голову на согнутые в локтях руки и поморгала, затем зажмурилась и потрясла головой, чем вызвала хохот собутыльника.
- Что ты ржешь? – вскинулась она, бросив на него суровый взгляд.
- Ты пьяная, старушка, – Джирайя сиял, как начищенный пятак.
- На себя посмотри! – Цунадэ разрумянилась, потом вдруг резко побледнела. – Что-то мне нехорошо…
- Закусывать надо! – Отшельник встревоженно приподнялся и, перегнувшись через стол, тронул ее за плечо. – Ты как?
- Нормально, – промямлила женщина, закрыв ладонями лицо. – Но не откажусь от прогулки.
- Договорились! – Джирайя вынул из кошелька несколько бумажек, бросил их на стол, придавив пустой бутылкой, и, подхватив Цунадэ под руку, неуверенной походкой пошел к выходу.
Розовое закатное солнце, окрашивавшее небо в нежно-пурпурный цвет, еще слабо пригревало, но в воздухе уже чувствовалась сумеречная свежесть. Джирайя с наслаждением вдохнул полной грудью и, по-прежнему поддерживая Цунадэ под локоть, направился в небольшой парк неподалеку. Усадив спутницу на скамейку под сенью раскидистого клена, он присел рядом, слегка касаясь ее ноги своей.
- Спасибо, тут гораздо лучше, – проговорила Цунадэ, все еще хмурясь и пытаясь понять, какой же из двоих настоящий Джирайя.
- Не за что. – Мужчина положил локти на колени и потер ладони друг о друга. – Вечно я тебя спасаю, старушка, – он бросил на спутницу лукавый взгляд.
Цунадэ молчала, пытаясь сформулировать ответную колкость, но не смогла подобрать подходящую фразу, поэтому сказала первое, что пришло в голову:
- Ты ведь вернешься, правда?
Джирайя замер, разглядывая расширенными от удивления глазами носки своих аутентичных сандалий и пытаясь найти хоть какое-то подтверждение тому, что он не ослышался. Как правило, ему доставались лишь сварливые и колкие комментарии о том, что его никогда нет рядом, когда он ей нужен, что она вынуждена тащить на себе непомерную ношу по выполнению обязанностей Хокагэ, которую он же и взвалил на ее хрупкие женские плечи, а также много других нелицеприятных вещей, за которыми он все-таки научился угадывать тщательно замаскированное беспокойство. Но чтобы вот так, неприкрыто, взволнованно и неуверенно, с надеждой и тревогой в дрогнувшем голосе…
- А давай поспорим? – попытался он разрядить обстановку и, увидев недоверие в ее глазах, пояснил: – Ты поставишь на то, что я не вернусь. Ты же всегда проигрываешь, забыла? – он усмехнулся, ожидая ответной улыбки.
Но Цунадэ было совсем не смешно. Она изучала лицо давнего друга. Его всклокоченные светлые волосы были окрашены рыжими и красными лучами заходящего солнца, лицо было в тени, но на нем четко выделялись живые озорные глаза, и эта ухмылка, знакомая ей с самого детства, и хулиганская серьга в носу. Он постарел, конечно, как и сама она, но его лицо, его стать и выправка все еще хранили тот юношеский задор, ту неуемную энергию, ту силу, которая так раздражала и восхищала ее. Она незаметно для себя привыкла, что он всегда был рядом, что можно было опереться на его верное плечо и рассчитывать на его бесконечные подколки. Он был с ней в самые тяжелые моменты ее жизни, когда она потеряла брата и Дана, когда ушел Орочимару, когда ей грозила опасность или требовалась помощь.
А потом эта привычка стала просто незаменимой, неотъемлемой частью ее самой. Она скучала, когда долго не видела его, отчего злилась и клялась, что никогда не станет больше с ним разговаривать. Но он возвращался, шутил и подмигивал, говорил колкости с нежнейшей улыбкой на лице, рассказывал, какая она жестокая женщина и как отвратительно обращается с ним. Она слушала и соглашалась, ведь в свое время она не уставала предпочитать ему других. Но он всегда возвращался, словно чувствовал, что нужен ей. И всегда уходил. Но оставался единственным человеком, рядом с которым она могла быть слабой, и который не боялся быть слабым перед ней. Но когда она смогла оценить это, было уже поздно.
