– Да пошел он на хрен! Не будут они стрелять! Пошли, братцы, эфиоп твою мать!
– Немедленно разойдитесь!!
Сказочное сообщество зашевелилось, ожило, в воздух полетели шапки, кто-то затянул «Боже царя храни», кто-то – гимн Советского Союза. Змей Горыныч в ярости затряс своим намордником. Его сынок пил раскаленную лаву из бутылочки с каменной соской и, высунувшись из люльки, рычал на полицейских. Баба Яга выбежала вперед, повернулась лицом к товарищам, нагнулась и подобрала юбки, показывая тощий зад в белых панталонах. Настя замерла впереди, какая-то холодная, отстраненная, и Скотина отметил, что цветок в ее руках вдруг посинел, будто неожиданно замерз.
– Сказочные идиоты… – пробормотал штатский не в рупор, но его многие услышали.
Потом прозвучало:
– Товсь…
Снова стало тихо. Тишина давила, пугала, проникала в каждую клетку. Скотина до боли сжимал мохнатые кулачки. С каким-то удивлением он оглядывался по сторонам. Мир стал будто нереальным. «И правда, – подумал он, – это же не сказка, это совсем не похоже на сказку…»
Медведь прижал к груди Машеньку. Баба Яга ругалась, отворотив крючковатый нос. Бука невозмутимо попыхивал папироской. Скотина посмотрел на Настеньку и сказал вполголоса:
– Ну что… разойдемся что ли?
Настя ласково улыбнулась ему:
– Ой, да не переживай ты, Скотинушка. Все хорошо. Все правильно. Так и надо.
– Ага, – сказал Бука и выплюнул папиросу. – Пора освобождать место для новых сказок.
– Че? – шепотом переспросил Скотина.
Бука не ответил.
Сказочное сообщество медленно и молча двинулось вперед. Оторопевшего Скотину обходили, обтекали с обеих сторон: сказочные существа шли прямо на полицейских.
– Но что же это?.. – прошептал синеухий эльф Скотина и прижал уши к голове, как испуганный кот.
– Цельсь…
Скотина посмотрел в небо, на сизых голубков, кружащих над улицей, и до того стало тоскливо ему, что хоть бы что, лишь бы не это ожидание. «Жаль, до парламента не дошли, – как-то тускло подумал он, – мы бы объяснили нашим парламентариям, они бы все поняли, помогли…» Собственные мысли показались ему глупыми, безнадежно детскими, и он, отвернувшись от неба, посмотрел под ноги, на окурок, вмятый в камень. Букина папироска, что ли?
– Пли!
Скотина стоял, обессилев, и до сих пор не верил, что уже умерла Настя, которая шла с гордо поднятой головой, что упал, истекая кровью, Медведь, а Машенька сидит рядом и гладит его бурую шерсть и напевает какую-то песенку, кажется, колыбельную, что Буке выстрелом разворотило живот, и из раны на землю посыпались мухоморы, что он сам, Скотина, умрет спустя пять секунд… четыре… три… чуток не хватило, совсем немножко и дошли бы… две… Горыныч рухнул, Баба Яга упала, гном Борька в канаву какую-то покатился. И все это молча, и только пули свистят, да раненные тихо, будто стесняясь, плачут, а мертвые молчат, и их всех привел сюда он, Скотина… один… это вам не сказка, граждане, совершенно не сказка… ноль… гляди-ка, не попали. Это все потому, что он стоит на месте, как будто прячется за своими друзьями, мертвыми и еще живыми – некрасиво получается!
И Скотина, спотыкаясь, побежал вперед.
Где-то далеко-далеко отражение Скотины тихо пело; пело некрасивым, пропитым голосом, неуклюже подыгрывая себе на игрушечной желтой гитаре с цветной переводной картинкой на изгибе, а мальчик Филя в круглых очках, наведывающийся сюда почти каждый день, сидел на скамейке перед зеркалом, вытянув немытую шею, и шевелил губами, вторя волшебному отражению.
Им было хорошо.
Чего бы это ни стоило, – держи на запад, держи на запад!
Сегодня заговорщики собрались в доме Мелиссандра Стукка в последний раз. Дом, собственно, был уже продан, и деньги за него полностью получены, причем солидным мингириатским золотом, но по цене достаточно разумной, чтобы новый владелец – брандмейстер Перегар Водкинс из Переселья – согласился вселиться только на следующей неделе. Так что покуда они по-прежнему оставались тут полными, хотя уже и не полноправными хозяевами.
Последним, сгибаясь под тяжестью рюкзака, пришел Пишегрю Бар-Сукк.
Мелиссандр обвел взором свою команду. Народ подобрался дельный, надежный.
