Бонкер вскрикнул и метнулся испуганным зайцем в высокую траву, прижимая к животу Младшего. Иланги промешкал; пальцы не сразу управились с намокшими завязками плаща. Ничего ему от дождя не сделается, он ведь эльф, а эльфы – народ живучий. А кукольник стар, и плащ у него… одно название, что плащ, тряпье ветхое, небось, одногодки они, плащ с хозяином.
– Дурак! – высоким сердитым голосом выкрикнул Бонкер, когда на его плечи опустился добротный эльфийский плащ. – Не меня!
Иланги растерянно замер.
– Не меня! Его укрывай! – суетливо скидывал наброшенный плащ Бонкер. – Ты хоть понимаешь, что будет, если он промокнет?!
Если Младший промокнет, он не станет чихать и кашлять, не свалится в лихорадке. Но дерево жадно до влаги, но шерсть впитывает ее, как губка, но внутренние скрепы и стяжки разбухнут…
Иланги коротко ахнул, одним рывком сдернул свой плащ с Бонкера и укутал Младшего.
– Давай его сюда, – проворчал старик, отнимая у эльфа драгоценный сверток.
Младший устроился в плаще, словно всамделишный пес, забившийся от дождя в теплое сухое укрытие. Один только глаз и виднелся – темный, веселый, любопытный.
– Дурак… – проворчал Бонкер, на сей раз умиротворенно – вновь настоящий, такой настоящий, что просто не верится. – Что ж ты стоишь тут, мокнешь, как пугало неприкаянное? Иди сюда.
Иланги не сразу понял, что старик предлагает ему укрыться вместе одним плащом – что толку от такого рванья? И как им вдвоем под одним плащом устроиться, если эльф выше почти на голову? Впрочем, плащ оказался не таким уж и ветхим, как Иланги казалось, а если встать не рядом, а позади, прикрыв старого кукольника от хлесткого ветра, изношенных лохмотьев все же хватит на двоих.
Ни тот, ни другой не проронили более ни слова, но молчание не тяготило их – потому что не было молчанием. Это раньше они молчали – когда Бонкер сыпал все новыми и новыми байками, а Иланги с готовностью им смеялся. А сейчас эти двое разговаривали. Без единого слова.
А когда дождь кончился, Иланги в ответ на безмолвный рассказ старика протянул руку к завернутому в плащ Младшему и несмело спросил вслух, так и не дотронувшись:
– А можно… погладить?
– Можно, – помолчав, ответил Бонкер.
– Нужно! – обрадовался Младший, высовываясь из складок плаща.
До сих пор Иланги до Младшего даже украдкой не дотрагивался, и как позволения попросить, не знал. Теперь, когда эльф, наконец, коснулся своего ларе-и-т’аэ, погладил его лохматую лобастую голову, он словно преобразился. Бонкер нипочем не взялся бы словами обозначить суть этой перемены, но не замечать ее не мог. Облик эльфа был тем же – и не тем. Он утратил недавнюю неопределенность, которую старый кукольник тогда только и заметил, когда Иланги расстался с нею. Не изменившись ни в малейшей малости, черты его обретали окончательность, завершенность – словно белая глина, пройдя сквозь огонь, становится драгоценным фарфором, напрочь теряя прежнюю податливость. Впрочем, сравнение не слишком удачно – фарфор хрупок, а Иланги хрупким не назовешь. Да и закончил ли он свой путь сквозь огонь?
Бонкер считал, что нет.
– Смотри внимательно, вот это коромысло управляет коленными нитями. А височные крепятся вот здесь.
Иланги смотрел внимательно. Да и то сказать – можно ли с небрежением смотреть на собственную душу?
Бонкер считал, что нет.
– Самая частая ошибка, особенно у начинающих – это не нити перепутать. Чаще всего подводит чувство поверхности. Ощущать, где поверхность, по которой идет марионетка. Это трудно. Особенно, если она тяжелая.
Младший был тяжелым.
– Запомнил, как нити крепятся? А теперь смотри, как их снимать. Младший, он ведь особенный. Его не только на нитях водить можно – ну, да ты и сам видел. Смотри, одна рука управляет головой, а другая…
Иланги смотрел. Во все глаза смотрел. Вот только вприглядку не научишься.
Ох, как же неохота чужим рукам Младшего вверять! Будто и вправду из своей груди душу вынуть и в чужую вложить.
– Запомнил? А тогда держи…
Бонкер вложил Младшего в руки Иланги и полуотвернулся – чтобы не видеть лица эльфа, восторженного, счастливого и порядком напуганного. Чтобы не смотреть на Младшего, отяготившего неопытные руки мертвой тяжестью. Невыносимо видеть Младшего неживым. Видеть и знать, что оживет он нескоро. Много ли ума надо, чтобы назвать его своей душой? Да нисколько! А вот сделать его живым – много! Ума, таланта, опыта – и еще чего-то неуловимого, что Бонкер и назвать-то не смог бы, но без чего кукла мертва даже в самых опытных руках. Чего-то внутри тебя, что не просто верит, а знает, с несомненностью знает, что она и в самом деле живая.
Смотреть на мертвого Младшего было свыше сил. Но не смотреть, оставить его одного в такой миг было бы предательством. И Бонкер заставил себя повернуться вновь и посмотреть.
Мертвой тяжестью Младший оставался на протяжении трех вдохов. Ну, может, четырех. А потом он длинно потянулся, будто просыпаясь, расправил плечи и повел головой справа налево, осматриваясь и не вполне узнавая мир вокруг себя в непривычных руках.
Живехонький.
А что ему сделается, мохнатому?
