«Если говорить о науке, то здесь вы гораздо лучше развиты, чем мы. Даже подводная лодка для меня остается чудом, хотя я впервые плавал на подобной пятнадцать лет назад. Но мы тоже кое-что можем. Мы умеем управлять психоактивностью определенных существ. Если мы захотим, на нашей стороне выступят волки, змеи, рыси и совы. Или морские твари. Поверьте, обер-лейтенант, не все американские и советские корабли погибли от немецких торпед. Некоторые ушли в глубину по несколько более экзотическим причинам».
Вермут оперся на руку и поднялся.
«Скажите, Ганс, зачем вы мне рассказываете все это? В чем состоит миссия вашего господина?»
Ганс странно поморщился под маской – было видно, как натягивается кожа около глаз.
«Уже ни в чем, обер-лейтенант. Я должен был отдать свою энергию еще вчера, но не сделал этого, и господин умер».
Вермут молчал, ожидая продолжения.
«Вы, обер-лейтенант Отто Вермут, разъяснили мне одну вещь. Вещь, которую мы почти забыли. Вы показали мне, ради чего вы живете – и я понял, что у меня нет ни одной причины, ради которой стоило бы жить мне. Я говорил, что мы способны управлять животными. Там, в дне пути отсюда – точка, из которой можно вызвать достаточно крупных существ из глубин. У нас есть устройство вызова – вы видели его у господина. Вызвав наших зверей, мы бы затопили ваши подлодки – а через примерно полгода земля снова стала бы нашей. Рейх не смог исполнить свои обещания, но дал нам возможность взяться за дело самим. И мы взялись за дело».
Вермут ничего не понимал.
«Тогда почему? Почему вы не сделали этого?»
«Потому что я понял, что для нас вся эта земля, вся эта жизнь на солнце – пустой звук, давно забытый период. Мы не можем даже находиться наверху без специальной защиты и темных очков – настолько мы изменились по сравнению с нашими предками. Просто это ваша земля».
Вермут покачал головой.
«Мне с трудом верится в подобный альтруизм».
«Его и нет, обер-лейтенант. По крайней мере, у альвов. Он есть у отдельного индивидуума – у меня. Вам просто повезло».
Вермут вышел из каюты. Ему очень хотелось выйти на палубу, вдохнуть чистого воздух, почувствовать ветер и морские брызги. Альв появился следом.
«И что теперь?»
«Теперь – плывите в свою Аргентину. На точке мы остановимся и сбросим в море тела и устройство вызова. Команда пусть думает, что в этом и заключается некий ритуал».
«А вы… Ганс?»
«Да, пусть остается “Ганс”, – усмехнулся альв. – Играет ли мое имя хоть малейшую роль?.. Я уйду с ними. В бездну. А наши собратья, оставшиеся в Свартальфахейме, будут ждать сигнала еще тысячу лет – или дольше»…
Ящик с устройством вызова оказался нечеловечески тяжелым – Вермут невольно вспомнил, с какой легкостью носил его господин альвов. Его привязали к телу господина и соединили ремнями с телами оставшихся троих. Затем Ганс настоял на том, чтобы на палубе подлодки остались только они – четыре мертвеца, сам Ганс и Отто Вермут. Шефферу заранее радировали, чтобы всплыл, но никого не выпускал на палубу своего корабля.
«Пора прощаться, – сказал альв. – Я сам заберу их в глубину».
«Я все-таки не понимаю, Ганс, – отозвался Вермут. – Это же ваша раса, ваш народ, а вы предали его…»
Ганс покачал головой.
«Вы знаете, сколько детей было у Йозефа Геббельса?» – внезапно спросил он.
«Шестеро. Но почему “было”?»
«Перечислите их».
«Хельга, Хильда, Хельмут, Хольда, Хедда и Хейда».
«Как хорошо вас муштруют – от зубов отскакивает. Так вот, тридцатого апреля, как вы знаете из радиосводок, Геббельс покончил с собой».
«Да».
«Но ни одна радиосводка не говорит о том, что сначала они с супругой убили своих детей – одного за другим, сперва усыпив их морфием, а затем вколов цианистый калий».
«Откуда вы знаете, Ганс?»
«Мы знаем. Мы знаем гораздо больше вашего. Неважно, откуда. Важна причина поступка Йозефа и Магды Геббельс. Можете ли вы назвать ее?»
Вермута сбивал с толку сюрреализм ситуации: он, командир подводной лодки, стоял на ее палубе и разговаривал о семье министра пропаганды с потусторонним существом, называвшим себя альвом и совсем недавно собиравшимся выпустить из глубин нечто чудовищное.
«Нет», – на всякий случай ответил он.
«На самом деле – можете. Вы, обер-лейтенант, молоды и не слишком-то верите в Рейх, да и верить уже не во что. Вы легко согласились идти в Аргентину и сдаться там властям. А Йозеф Геббельс покончил с собой не из-за того, что боялся презрения, трибунала и прочих бренных мелочей. Он покончил с собой из-за того, что рухнула его вера, его мечта. А когда рушится вера – ничто уже не может устоять. И поэтому он забрал с собой своих детей, свою надежду и свое будущее, поскольку он не хотел, чтобы они жили в мире, где нет веры, принадлежавшей их отцу, и тем самым – в его системе ценностей – совершил высочайшее благодеяние. А на вопрос о причинах моего поступка ответ вы найдете сами».
С этими словами Ганс бесцеремонно, ногой столкнул ящик с палубы, тот потянул за собой тела, а последний альв прыгнул следом, хватаясь за уходящий вниз груз, как за исчезающую надежду.
