– Нет, конечно нет! Мне давно нужно было все узнать об управлении драконом, но как-то не удавалось. Наверное, Сеп считал – то есть считает, – что обязанность штурмана – это стричь Огнеплюю когти и убирать его конуру.
Жук расхохотался, а потом вдруг замолк, вспомнив, что с Септимусом случилось нечто ужасное.
– Так… Может быть, я покажу тебе «Заместителя»? – спросил он.
– Чего?
– «Временного заместителя». Это позволит тебе действовать за Сепа, и Огнеплюй будет во всем тебя слушаться, выполнять все, что бы он сделал для хозяина.
– Значит, не все, – улыбнулась Дженна.
– Нет. Но это только начало. Потом можно дать ему команду «Ищи», и он отправится на поиски Сепа. Это легко… надеюсь. Вот. – Жук бережно достал тонкий голубой кусочек кожи, развернул его и разгладил на столе. – Возможно, немного запутанно, но я думаю, все получится.
Дженна уставилась на множество беспорядочных символов, написанных мелкой спиралью, которая закручивалась до опаленного уголка. Сложно было их разобрать. Она не могла понять, откуда начать.
– Я могу перевести, если хочешь, – предложил Жук.
– Правда? – обрадовалась Дженна.
Уши Жука снова побагровели.
– Да. Конечно могу. Без труда.
Он достал из ящика стола большую лупу и прищурился.
– Вообще-то, все просто. Нужно что-то, принадлежащее хозяину… – Жук замолчал и посмотрел на башмаки Септимуса. – У тебя это есть. Кладешь их… перед драконом, то есть Огнеплюем, а потом берешь дракона за нос, смотришь прямо в глаза и говоришь… Сейчас я запишу, чтобы ты не забыла.
Жук достал из кармана скомканную карточку, вынул из чернильницы перо и очень внимательно написал длинную вереницу слов.
Дженна благодарно взяла карточку.
– Спасибо, Жук, – сказала она. – Спасибо тебе огромное!
– Не за что, – ответил Жук. – Обращайся. То есть нет. Надеюсь, больше не понадобится. То есть… надеюсь, Сеп в порядке и… если нужна помощь…
– Спасибо, Жук, – растроганно повторила Дженна.
Она бросилась к двери и распахнула ее. Снаружи, облокотившись на подоконник, стоял Волчонок и откровенно скучал.
– Пошли, четыреста девятый, – позвала его Дженна и побежала по направлению к Главной арке.
Вскоре они с Волчонком исчезли в синей тени под сводом из ляпис-лазури.
А Жук, оставшись в «Манускрипториуме», сел на стул и провел рукой по лбу. Он весь вспотел, и не только потому, что все время краснел при виде Дженны. Жук откинулся на спинку стула, его бросило в холодный пот, и вся комната завертелась.
Писцы в Архиве услышали грохот, когда мальчик упал со стула. Фокси, сын опозорившегося бывшего Главного писца-алхимика, выскочил в приемную и нашел Жука распластавшимся на полу. Фокси сразу увидел на ноге друга, между верхом голенища сапога и штаниной, пунктирную отметину, от которой шла красная сыпь.
– Его укусили! – завопил Фокси, и писцы пришли в ужас. – Жук заразился!
Марцеллий Пай терпеть не мог утро. Не то чтобы на той глубине, где он прятался, можно было с легкостью определить, когда оно, это утро, наступает. Днем и ночью Старый путь под Замком был залит тусклым красным светом. Этот свет излучали шары негаснущего огня, которые теперь Марцеллий считал своим величайшим и определенно наиполезнейшим достижением. Большие стеклянные шары тянулись вдоль Старого пути – Марцеллий сам повесил их там около двух столетий назад, когда решил, что больше не может жить на земле среди смертных. Там слишком шумно, жизнь стремительная и яркая, а его это больше не интересовало. Теперь он сидел мокрый и дрожал возле шара у Большой трубы. Сидел и жалел сам себя.
Он знал, что сейчас утро, потому что прошлой ночью вылезал на очередную прогулку подо рвом. Марцеллий научился дышать один раз в десять минут, но его не особенно волновало, если он дышал и один раз в полчаса. Он наслаждался ощущением невесомости под водой. Хоть на какое-то время уходила ужасная боль в старых хрупких костях. Ему нравилось бродить в мягком иле и подбирать редкие золотые монеты, которые кто-то бросил в ров на счастье.
Вернувшись обратно и протиснувшись через давно забытую комнатушку смотрителя, Марцеллий взял большую свечу, сделал на ней отметки, чтобы обозначить часы, и воткнул булавку в четвертую отметину вместо будильника. Не то чтобы он боялся заснуть (Марцеллий Пай больше не спал), просто мог забыть назначенный час, а ведь он клятвенно пообещал матери не пропустить его. При мысли о матери Марцеллий скривился, как будто съел кусок яблока, оказавшийся гнилым и червивым. Он вздрогнул и сгорбился под тонюсеньким плащом, пытаясь согреться. Поставив свечу в стакан, он сел на холодную каменную скамью под Большой трубой и стал наблюдать за тем, как пляшет огонек. Свеча горела всю ночь, и древние алхимические формулы посещали и покидали разум Марцеллия, как всегда мимолетно и без надобности.
