— Ну хорошо, пусть так. Только вот я думал еще вчера, что никогда уже ни строчки не напишу, что нельзя писать после того, что я узнал, что я пережил в тюрьме. Ведь я раньше, как и большинство людей, не подозревал даже, какие ужасы таит в себе жизнь. Мне казалось, что нельзя заниматься искусством, раз узнав их. Нет слов, чтобы рассказать, чтобы было понятно другим. Мне казалось, что литература — обман и совсем не нужна. Но теперь мне ясно, что я опять могу, что я должен писать… Вот я сегодня написал стихи. Ты потом прочти. Я оставляю тебе. — Он поднял с пола портфель и достал из него исписанный лист. — Сейчас мне не хочется тебе читать. Ты потом один. Напишешь, понравились ли тебе стихи.
Волков взял лист и спрятал его в ящик стола.
— Непременно прочту. И наперед могу сказать, что нравятся. Нет такой строчки твоей, которая не нравилась мне. Ведь ты такой талант. Ты лучший русский писатель.
Он вздохнул. Луганов тронул его за плечо:
— Чего же ты вздыхаешь? Разве это грустно?
— А разлука? — тихо спросил Волков. — Знаешь ли ты, как мне тяжело с тобой расстаться? Никого и ничего у меня на свете, кроме тебя, нет. — Он снова вздохнул. — Вот часы, одни эти часы да эти стихи останутся.
Он помолчал немного.
— А теперь, — сказал он другим голосом, — а теперь тебе действительно пора ехать.
Луганов засуетился, схватил портфель и встал.
Волков пошел вперед и открыл дверь в коридор. На пороге он остановился:
— Минуточку. Ты мне так и не ответил, простил ли ты меня?
— Простил? — взволнованно переспросил Луганов. — Не прощать, а у тебя прощения просить должен. Чтобы такого человека до этого довели… Ты меня прости. Я вот собой занят, о себе все думаю и тебя не сумел по-настоящему ни понять, ни утешить.
— Ну, — Волков взял его под руку. — Главное, ты простил. Мне это необходимо было. Теперь опять на семь замков замкнусь, молчать буду, работать буду. Не за страх, а за совесть революции и Великому Человеку служить. Как будто не было сегодняшнего вечера. И все-таки я никогда не забуду сегодняшнего вечера.
Луганов прижал локтем его руку:
— И я никогда не забуду, никогда, Миша.
Ему казалось, что пол коридора движется под его ногами, что ковер в прихожей приподнялся, образуя холм, и ступеньки крыльца вдруг стремительно ринулись вниз, увлекая его за собой. Но Волков был здесь, рядом. Он вел его. Ничего плохого не могло случиться, пока он ведет его.
— А ты знаешь, куда едешь? — вдруг спросил голос над самым его ухом. — Знаешь, Андрей?
Луганов засмеялся:
— Ты думаешь, я так пьян, что даже это забыл? В Москву, в Москву, в Москву! К Вере, вот куда я еду. Кстати, что Вере от тебя передать?
— Не до меня ей будет. Федоров! — крикнул Волков, и Федоров, будто вынырнув из-под их ног, очутился перед ними.
— Есть! — радостно гаркнул он.
— Отвезешь товарища Луганова на вокзал и в вагон посадишь. Все сделаешь, как я велел.
— Есть! — звонко повторил шофер.
— Времени довольно. Не гони. Смотри у меня. Ты отвечаешь мне за товарища Луганова.
— Чемодан уже в машине.
Шофер вытянулся и, круто повернувшись, сбежал по ступенькам к стоявшему у тротуара автомобилю.
Волков осторожно, будто больного, свел Луганова вниз.
— Вот и конец, — сказал он задумчиво. — Не ожидал я, что и это пережить придется.
«Что „это“? — хотел спросить Луганов. — Разлука, что ли? Но ведь не в первый раз расстаемся». Он повернул голову к Волкову и взглянул на него. «Такое лицо бывает только у человека, который скоро умрет, — смутно подумал Луганов. — Вздор, вздор, это от луны, от лунного света. У меня самого, должно быть, такое же лицо. Нет, вряд ли у меня такое…» Он вдруг на минуту почувствовал, что Волков прав и они никогда больше не увидятся, что это действительно конец — конец их дружбе до самой смерти. До самой смерти. Оттого, что смерть Волкова, несомненно, должна скоро наступить и Волков уже предчувствует ее и томится смертельной тоской. Но это длилось только минуту. «Я пьян, какая чушь в голову лезет», — подумал Луганов и снова взглянул на Волкова. Теперь Волков улыбался, и лицо его казалось совсем обыкновенным, только очень усталым и бледным. «Я пьян, я до чертиков, до зеленого змия, до предчувствия смерти допился». Ему хотелось рассказать о своем смешном предчувствии Волкову, но он сдержался.
— Знаешь, — сказал он вместо этого, — мне тоже сейчас показалось, что мы больше никогда не увидимся. Оттого, что я скоро умру. — Он рассмеялся и показал на небо, на луну. — Это все она мутит мозги. Ну и водка тоже помогает ей.
Но Волков не услышал, он открыл дверцу автомобиля.
— С Богом, — сказал он. — Ты ведь в Бога веришь? — Он нагнулся к Луганову. — Знаешь, — продолжал он так же задумчиво, — может быть, все-таки Бог существует. И тогда ты свою жизнь спас, а я свою жизнь потерял.
— О чем ты? — Луганов старался понять. — О чем?..
Волков махнул рукой:
