От вида цветов, перчаток, духов и кружев и оттого, что все это покупали для нее, Татьяны Александровны, Михайлов пришел в восторженное настроение.
— Идет мне? — спрашивала Татьяна Александровна, примеряя маленькую розовую шляпу.
— Да, да. Страшно идет. Непременно возьмите ее. И шарф надо в цвет. Непременно.
Она не спорила.
— И вот эти перчатки, — советовал он, — с золотой вышивкой. Они вам счастье принесут, я знаю.
Она протянула маленькую руку приказчику:
— Эти? Хорошо. Только скорее.
В модной шляпе, светлых перчатках, с легким шарфом, она казалась обыкновенной элегантной молодой дамой. Быть может, только немного красивей обыкновенного, но уже не той несчастной, строгой и прекрасной женщиной, так поразившей его в ресторане. И все-таки она нравилась ему так еще больше. В особенности трогал его розовый шарф, так нежно обнимавший ее шею, и концы его, трепетавшие, как крылья, за плечами.
Они подошли к высокому серому дому.
— Тут, — сказал Михайлов.
Она остановилась, прижала руку к груди, вздохнула, решительно вошла в подъезд и, не оглядываясь, стала подниматься по лестнице. Он постоял минуту внизу и догнал ее.
— Я лучше пойду с вами. Я могу понадобиться.
— Хорошо, — рассеянно ответила она.
На дверях блестела большая медная доска: «Joséphine. Haute couture».
Мальчик в куртке с золотыми пуговицами распахнул дверь. Изящный молодой человек в визитке низко поклонился.
— Я хотела бы видеть мадам Жозефин. — Голос Татьяны Александровны дрожал.
Молодой человек снова поклонился.
Мальчик провел их в небольшую жилую гостиную.
Мадам Жозефин величественно поднялась с кресла. Да, это была мадам Жозефин, а не прежняя Жозетта де Ришвиль. Все в ней было буржуазно и достойно. Волосы ее из огненно-рыжих стали черными. Ее когда-то такое «парижское» лицо с большим ртом и горбатым носом отяжелело.
Она любезно наклонила голову:
— Мадам желает видеть весенние модели?
— Нет, нет. — Татьяна Александровна теребила перчатку, с ненавистью глядя на мадам Жозефин. — Нет. — Она запнулась. — Сергей…
Любезная улыбка сошла с лица мадам Жозефин. Она холодно оглядела Татьяну Александровну:
— Вы меня беспокоите напрасно. Если вы пришли к служащему, то надо было подняться с черного хода. Только он сейчас вышел. Можете подождать в прихожей. — И она повернулась к ним спиной.
Татьяна Александровна и Михайлов сели. Теперь мальчик в куртке, видя, что это не господа, уже не вытягивался перед ними, а, сидя на табуретке, болтал ногами и напевал что-то себе под нос.
Татьяна Александровна молчала, она забыла о Михайлове.
Звонок. Мальчик спрыгнул с табурета, но дверь сама открылась. Вошел бородатый человек в своей нелепой шубе, чуть не сбив мальчика с ног.
— Жозетта, — громко крикнул он, не останавливаясь. — Жозетка. Где ты?
Бархатная портьера поднялась, из-за нее выбежала мадам Жозефин.
— Василь! — крикнула она пронзительно. — Василь! — И протянула ему обе руки.
Но он обнял ее, прижал к груди и поцеловал в губы.
Она вырвалась от него.
— Василь, здесь нельзя. Здесь посторонние, — защебетала она по-русски, кокетливо поправляя волосы и как-то сразу становясь прежней Жозеттой де Ришвиль.
— Жозетка, Жозетка! — исступленно кричал бородатый человек. — Наконец-то. Дай на тебя посмотреть. — Он отступил на шаг. — Да ты никак подурнела, — испуганно проговорил он. — И потолстела. Совсем не та.
Она быстро схватила лежащую на диване парчовую золотую накидку и, накинув ее на плечи, завертелась перед ним:
— Нет, нет, тебе показалось. Посмотри, посмотри. Тебе показалось. Я очень красива. Еще лучше.
— Ну-ну. — Он успокоительно похлопал ее по плечу. — Может быть. Да и не в том дело. Главное, тебя нашел. Заживем же мы теперь с тобой, Жозетка.
— Как я рада, Василь, голюбчик. Все ждала, каждую ночь тебя снила. Как я рада, — говорила она, улыбаясь и хлопая накрашенными ресницами. Но глаза ее не только не выражали радости, но, напротив, были пугаными и злыми. — Василь, пойдем, пойдем ко мне. — Она потянула его за рукав. — Что, как бедные, в вестибюль стоять.
— Идем, Жозетка, идем куда хочешь. Скажи, а деньги целы?
Она выпустила его рукав:
— Какие деньги?
— Как какие? Да сорок тысяч долларов, что я тебе в Петербурге на сохранение дал.
— Сорок тысяч долларов? Мне дал? — с изумлением и ужасом переспросила она. — Мне?
— Ну да, да. Ты еще в лифчик зашила. Вспомни. Перед отъездом, на Каменноостровском…
— Я жила на Каменноостровском, да. Но никаких денег от вас не получала, — вдруг резко и зло вскрикнула она. — И не знаю, о чем вы говорите.
— Как не получала? Как? Да быть того не может, чтобы ты забыла. Ведь сорок тысяч. Ты вспомни, — убеждал он, размахивая руками.
— Никаких денег не браля, не виделя. Вы говорите — я украла, воровка! — кричала она. — Я буду звать полис!
— Да что ты, Жозетка? Что ты? Кто говорит — украла? Ты только вспомни. Ведь…
— Я буду звать полис, — кричала она все громче. — Уходите из мой дом. — И она величественно указала на дверь.
Теперь это была не Жозетка, а мадам Жозефин во всем сознании своего достоинства.
Мальчик в куртке открыл дверь.
