Но очень скоро она поняла, что жизнь ее, в сущности, ничем не изменилась. Разве только стала еще немного скучнее.
И снова побежали годы, одинаковые, пустые, быстрые, стопкой ложившиеся друг на друга, как белье в ее зеркальном шкафу…
Был июнь. Мадам Дюкло сидела за столом в маленькой гостиной и проверяла счета. В передней позвонили. Верно, управляющий. Но горничная доложила:
— Monsieur Ланэ.
Мсье Ланэ иногда навещал ее, и они вместе вспоминали «доброе старое время».
Она аккуратно сложила счета, придавила их бронзовым пуделем, поправила высокую прическу и вышла в зал.
Мсье Ланэ ждал ее стоя. Он церемонно поцеловал ей руку. Прежде он никогда не делал этого. Он был одет торжественно, в визитку. На руках белые перчатки.
Они сели на золоченый диван.
— Как это мило, дорогой друг, что вы навестили меня.
Голос ее немного дрожал. У нее уже не было прежней свободы обращения, ведь гости теперь бывали так редко.
— Как ваше здоровье? Как дела?
— Жаловаться на здоровье, слава богу, не могу, — начал он обстоятельно. — Дела тоже недурны. Кроме моих прежних магазинов на улице Нотр-Дам, на улице Бланш и на улице…
Мадам Дюкло уже вполне овладела собой. Она, не слушая, кивала от времени до времени и улыбалась любезно и внимательно.
Бедный, как он растолстел.
— …На двести бочек больше, чем в прошлом году, — закончил он. — Ну а ваши дела, дорогая мадам Дюкло?
— Благодарю вас, мои дела тоже неплохи.
Мсье Ланэ уперся руками в колени.
— Далеко не плохи. Если правда, что вы получаете сто тысяч дохода с дома и бумаг…
— Откуда вы знаете?
Он самодовольно улыбнулся:
— О, в Париже все известно. Я навел свои справки!
— Но зачем?..
— Видите ли, мадам Дюкло. — Он слегка откашлялся. — Мне придется начать издалека. Я всегда чрезвычайно высоко ценил вас. Еще при жизни покойного Дюкло вы внушили мне живейшее уважение. Теперь, когда прошло уже четыре года с тяжелого для вас дня… И так как нас с покойником Дюкло связывала тесная дружба…
Она рассеянно слушала. Он, должно быть, предложит ей вступить компаньоном в какое-нибудь дело. Она была осторожна и боязлива и заранее придумывала вежливый отказ. Он вдруг выпрямился и вытянул короткую шею:
— Я имею честь просить вашей руки.
Громкий звук его голоса заставил ее вздрогнуть.
— Что? Что такое?
— Надеюсь, что вы согласитесь сделать меня счастливым.
Она удивленно смотрела на него.
— Что? Что такое? — повторила она.
— Я прошу вас стать моей женой.
— Вашей женой? Вы, мсье Ланэ… Вы это серьезно?
— Совершенно серьезно. Я совсем не расположен шутить такими вещами.
От волнения нижняя губа его отвисла. На лысом лбу заблестел пот.
Она все еще удивленно смотрела на него.
— Как вы могли? Как вы посмели? И вы были его другом… — Она вдруг сдвинула брови и покраснела. — Я прошу вас уйти сейчас же и никогда больше не приходить ко мне.
Он тоже покраснел:
— Но позвольте, мадам Дюкло, кажется…
Она быстро встала и топнула ногой:
— Уходите, слышите, уходите! — и позвонила. — Амели, проводите мсье.
Он развел руками:
— Это возмутительно. Стать моей женой было бы честью для вас.
И, пожав плечами, с достоинством вышел.
Она прошла в спальню, выпила воды, расстегнула высокий воротник платья. Надо успокоиться.
Села в свое любимое кресло у окна, взяла вышивание. Как он посмел?.. И он был другом мсье Дюкло… Руки дрожали. Острая иголка уколола палец. На белой коже оказалась красная капля. Она взглянула на нее, тихо ахнула; опустила голову на рабочий столик и заплакала. Ножницы со звоном полетели на пол.
Она плакала горько и долго, пока не ослабела от слез. Теплый ветер пробежал по ее волосам и мокрому лицу. Она подняла голову, вытерла глаза, взглянула в открытое окно на розовое закатное небо. И чего она так оскорбилась? Тысячи вдов выходят замуж…
И вдруг рассмеялась, не своим обычным смехом, сухим, похожим на кашель, а весело и раскатисто, так, как смеялась когда-то Манечка Литвинова.
От слез осталась в груди какая-то особенная легкость. Вот взмахнуть руками и полететь в высокое розовое небо над домами. И не быть мадам Дюкло, к которой сватается виноторговец Ланэ.
Улететь… Но взмахнуть руками было лень. Руки лежали на коленях, нежно обнявшись, как сестры, белые, тонкие, беспомощные. По телу вместе с легкостью разливалась слабость. Она смотрела на ножницы, блестевшие на полу, на мокрый платок, на уличные фонари. Ветер шевелил волосы, воротник платья так и остался расстегнутым, холодок пробегал по шее и вниз по спине.
Мадам Дюкло ни о чем не думала. Она чувствовала себя блаженно и смутно, прислушивалась к легкому стуку сердца.
Так сидела она долго, пока прислуга не пришла звать ее обедать.
— Я не буду обедать. Вы мне больше не нужны сегодня.
Голос ее звучал тихо, и прислуга встревожилась:
— Мадам нездорова? Пойти за доктором?
Но мадам Дюкло нетерпеливо сдвинула брови:
— Я вам сказала: можете идти.
Горничная осторожно закрыла дверь и побежала на кухню рассказывать о невероятном событии: «Мадам не будет обедать».
