— А собак дрессированных покажут? А львов?
Мама успокаивала ее:
— Все, все покажут. Давай одеваться скорее.
В цирке гремела музыка. Высоко, под самым потолком, летали по трапециям акробаты, белые лошади с длинными хвостами и султанами из перьев на спине мерно кружились по арене, фокусник вытаскивал живого котенка из собственного уха, клоуны дрались и кувыркались.
Оля аплодировала, захлебываясь от смеха и восторга.
— Мамочка, смотри, смотри, собачка на передних лапках стоит! — громко кричала она.
И, глядя на Олю, Анна Николаевна смеялась таким же, как она, безудержным счастливым смехом.
— Весело тебе, птенчик?
— Ах, весело, весело. Смотри, мама, карлик.
Но к концу первого действия, когда на арену выбежали китайцы с длинными косами и пестрые зонтики и веера замелькали в воздухе, Оля вдруг затихла, положила голову на борт ложи и закрыла глаза.
— Олечка, в кроватку пора.
Мама встала, взяла Олю на руки и понесла ее к выходу. Холодный ветер пахнул Оле в лицо. Она открыла рот, вдохнула холодный воздух, холод пробежал по ее маленькому телу.
— Мамочка, — прошептала она, прижимаясь к матери. Вот сейчас, сейчас. Они сядут в серебряные сани, и белые лошади помчат их по снегу. В Россию. В Москву. Как холодно, как хорошо.
Оля подняла веки.
Нет, белые лошади были в цирке. Мама несла ее к автомобилю. Шофер уже открыл дверцу. И вдруг мама заметалась по тротуару и, протянув руки, быстро передала Олю шоферу. И в эту самую минуту Оля увидела отца. Он шел прямо на маму, держа руку в кармане. Подойдя совсем близко, он вынул руку, и в ней блеснул револьвер. Раздался выстрел. Мама упала на тротуар и, как рыба о лед, стала биться о серый асфальт. Потом резко вытянулась и застыла.
Отец стоял над ней, держа револьвер в руке.
— Я сказал, что убью, и убил, — громко сказал он и вдруг, вскрикнув, упал на колени и стал судорожно целовать ее мертвое лицо.
Но кто-то схватил его за плечи, оттащил его. Со всех сторон бежали люди.
Матери своей Валя не помнила, мать ее умерла, когда она была совсем маленькой. А когда Вале исполнилось восемь лет, отец ее однажды вернулся домой довольный и улыбающийся.
— Скоро у нас будет весело, — сказал он, гладя Валю по голове, — и тебе, чижик, будет хорошо. Я женюсь, у тебя будет новая мама.
Валя оттолкнула руку отца и громко заплакала:
— Не хочу, не хочу новой мамы!
Она знала, что она сиротка и что «новая мама» — значит мачеха.
Она была умная девочка, ей из сказок было давно известно, как эти мачехи обращаются с сиротками.
— Не хочу, — плакала Валя.
Но ее никто не слушал, никто не спрашивал о ее желании.
И вот в один летний день к ним в дом приехала мачеха, и ее большими сундуками заставили всю прихожую.
В этих сундуках, Валя знала, были заперты летучие мыши, мертвые, слепые котята и жабы. Это было естественно. Таким и должен был быть багаж мачехи. Но сама мачеха поразила Валю.
Она была совсем молодая, почти девочка. И очень веселая, и очень красивая. Валя недоверчиво присматривалась к ней целый день, а к вечеру решила: это она прикидывается. Ведь в сказках ведьмы всегда прикидываются красавицами. Даже добрыми прикидываются.
Но мачеха не давала себе труда прикидываться доброй. Но и злой она не была. Она пела и смеялась, переодевалась из платья в платье и часами смотрелась в зеркало.
На Валю она почти не обращала внимания. Она не целовала, но и не била ее. Только иногда вздыхала: «Ах, какая капризная, противная девчонка» — и снова поправляла волосы перед зеркалом и мечтательно улыбалась.
Каждый вечер перед сном Валя тихонько шептала на ухо отцу:
— Папочка, прогони ее. Она ведьма. Я хочу жить с тобой вдвоем.
И отец строго грозил ей пальцем:
— Молчи! Пойди поцелуй мамочку.
Валя опускала голову и упрямо сдвигала брови.
— Будешь ты слушаться?
Рука отца тянулась к Валиному уху. И Валя, сдерживая слезы, тыкалась губами в розовую надушенную щечку мачехи.
— Спокойной ночи, деточка, — рассеянно говорила мачеха и вытирала щеку кружевным платком.
К осени мачеха как-то странно притихла. Она уже не пела, не смеялась и не меняла платьев. Она бродила по дому хмурая, полуодетая, раздражалась, сердилась и за обедом ничего не хотела есть. Даже лицо ее изменилось, оно больше не было розовым и улыбающимся. Оно осунулось, под глазами темнели круги, на скулах появились коричневые пятна, рот распух. Валя знала, что с мачехи мало-помалу слезало притворство — притворная красота, притворная доброта. И с каждым днем в ней все яснее проступала ведьма.
Валя удивлялась. Неужели отец не видит? Чего он ждет, чтобы прогнать ее?
Но отец, казалось, ничего не замечал. Он даже стал еще нежнее к мачехе, еще заботливее.
— Не утомляйся. Тебе вредно так много ходить. Не поднимай стул, тебе вредно. Не пей вина, тебе вредно, — повторял он с утра до вечера.
Как будто мачеха вдруг превратилась в маленькую, слабую девочку, которой все вредно и ничего нельзя.
А мачеха, грустно склонив подурневшее лицо над работой, шила маленькие кукольные рубашечки.
