— Убить ее, убить, — прошептал он, чувствуя, что от одного воспоминания о ней сердце его уже начинает дрожать знакомой рабской дрожью. — Розина, — прошептал он и сморщился от боли, страсти и отвращения. — Розина — и имя такое же, как ее духи, приторно-сладкое и противное. Какая гадость!
И он с омерзением плюнул на дорогу.
Что же делать? Продать ферму? Уехать. Нет, он не может жить без нее, без Розины.
Что же тогда? Жить среди позора и гнусности. С каждым днем все больше запускать дела — до хозяйства ли ему теперь, — ревновать ее к мужикам, к своим собственным работникам, становиться с ними в очередь перед ее дверью? Пока все не пойдет прахом, пока ферму не продадут с молотка, пока сам он не повесится.
В памяти вдруг, как из тумана, выплыло бледное, почти белое лицо государя с широко открытыми, голубыми, пустыми, страшными глазами. Лицо государя, каким он видел его после отреченья в Ставке.
— Господи! — простонал Таубе. — Почему, почему я не умер тогда? Почему меня не расстреляли?
Между деревьев показались крыши, высокая колокольня церкви и у самого входа в деревню черный крест, весь обвешанный венками увядших цветов, — недавно поставленный памятник павшим на войне.
Таубе вышел на маленькую деревенскую площадь и остановился.
Площадь была совсем пуста. И дома вокруг казались пустыми. Только в бакалейной лавке с вывеской «Epicerie Parisienne mademoiselle Mariage»[52], в окне, заставленном банками с леденцами, мелькала голова самой mademoiselle Марьяж.
Но Таубе не видел ее. Он смотрел на угловой низкий домик с квадратными окнами и зелеными ставнями.
«Не пойду, — подумал он. — В четыре придут насчет молотилки. Надо сейчас же вернуться, а то опоздаю».
Но рука его уже толкнула калитку. И вдруг сзади раздался хриплый, протяжный, тревожный звонок.
Таубе испуганно обернулся и увидел, как женщина с мешком открыла дверь в лавку.
Он ясно видел ее и понимал, что звонок звонит оттого, что дверь отворена. Но от звука этого протяжного, тревожного звонка стало холодно в крови.
Будто звонок доносился к нему не из лавки mademoiselle Марьяж, а из таинственного, невидимого мира. Будто из того мира хрипло, тревожно и предостерегающе звонили ему.
«Предостережение», — смутно подумал он и вошел на крыльцо.
А звонок все продолжал звонить. Покупательница стояла на пороге лавки. Mademoiselle Марьяж подбежала к ней.
— У Розины почтальон. Уже полчаса, — крикнула она, вытягивая шею. — А сейчас вошел русский. Ах, что будет, что будет?
— Дайте же мне закрыть дверь, — покупательница даже немного толкнула mademoiselle Марьяж, — а то этот звонок…
— Входите, входите, — заторопилась mademoiselle Марьяж. — Идите сюда, к окну. Русский влюблен в Розину.
Mademoiselle Марьяж дрожала мелкой дрожью. Глаза ее восторженно блестели.
Покупательница положила мешок на стул.
— Дайте мне, пожалуйста, бутылку уксусу и кило сахара.
Но mademoiselle Марьяж отмахнулась от нее и, как улитка, прилипла к окну.
— Вы не понимаете? Я вам говорю, будет несчастье.
Покупательница тоже придвинулась к окну. Волнение и любопытство передались и ей.
— Может быть, предупредить полицию?
— Нет, оставьте. Это так интересно, так страшно.
— Но ведь нельзя позволить, чтобы русский убил француза.
Mademoiselle Марьяж не то поперхнулась, не то всхлипнула:
— Это драма ревности. И зачем же непременно убить? Может быть, он только ранит его. Или убьет ее. Такие женщины должны быть готовы ко всему. — И она потерла ладонью оконное стекло, запотевшее от ее дыханья.
Лицо покупательницы стало кирпичным от волнения. Она сплюснула нос о стекло:
— Боже мой, боже мой! Что будет? А вдруг русский опьянеет от вида крови, вбежит сюда и убьет нас? Не запереть ли дверь? Как вы думаете?
— Заприте, — коротко ответила mademoiselle Марьяж, не отрываясь от окна.
Таубе вошел в маленькую комнату. На стене висело распятие и зеркало в золоченой рамке. Каменный пол был чисто вымыт. На столе, на вязаной скатерти, стояла зеленая ваза с бумажными цветами.
— Розина, — позвал Таубе.
— Кто там? — крикнул женский голос.
— Я, барон Таубе, — быстро, по привычке ответил он и покраснел от стыда. Так комично прозвучало слово «барон» в этой нищенской комнате, так комично определяло оно гостя, влюбленного в деревенскую проститутку.
За дверью послышалась возня, скрипнула кровать, и мужской голос тихо и недовольно сказал:
— Он может подождать.
Но женский голос перебил его:
— Нет-нет. Уходи.
— Но ведь я дал тебе десять франков.
— Приходи вечером. А сейчас пусти меня. Пусти же.
Кровь громко застучала в ушах, мешая слушать голоса за дверью. Таубе сжал кулаки.
— Розина! — крикнул он.
Дверь сейчас же отворилась, и в комнату вбежала Розина. Ее ситцевое платье было расстегнуто на груди, туфли надеты на босу ногу. Темные волосы падали ей на плечи, она держала шпильки во рту и смущенно улыбалась.
— Здравствуй, — шепеляво сказала она. Шпильки мешали ей говорить. — Как мило, что ты пришел.
И, подняв смуглые руки, стала быстро прикалывать волосы на затылке.
— Что же ты молчишь?
Она взглянула на него сбоку с тем вульгарным, лукавым и детским кокетством, которое так очаровывало его.
