В день своего рождения, прямо с утра, в соответствии с предписаниями закона Жан-Марк Д. явился в парижский центр Гран-Пале[11]. В сущности, закон предоставлял ему недельный срок, но юноше не терпелось узнать свой «план жизни». Ему наконец-то исполнилось шестнадцать лет, он стал совершеннолетним, самостоятельным и не желал ждать ни дня. Когда родители предложили поехать с ним, Жан-Марк отказался. Не то чтобы они его стесняли (вот уже четыре года, если не больше, ни они, ни учителя ни в чем ему не перечили и не навязывали ему своих мнений) — нет, просто родители отстали от жизни. Они так и не свыклись с тестами, не верили в статистику и не умели вести диалог с компьютером. Ну что им делать в Гран-Пале?
Это старое здание, давным-давно пустовавшее, по случаю своего столетнего юбилея было отдано Национальному Электронному мозгу. Установка и монтаж блоков заняли целых семь лет, зато, по всеобщему мнению, получилось нечто уникальное. И хотя все давно разучились удивляться, масштабы были просто ошеломляющие: 2 800 абонентов могли одновременно из звукоизолированных кабин по телетайпу запрашивать электронный мозг, а по маленьким экранам бежали строчки ответов. Кабины располагались вокруг огромных сот «национального банка памяти», верхушка которого достигала стеклянной крыши, хотя основная часть в целях безопасности была упрятана под землю на добрых полсотни метров.
Но не само по себе электронное чудо возбуждало любопытство Жана-Марка Д. Его судьба (одна из судеб пятидесяти миллионов французов, но столь же ясно предначертанная, как и любая другая, была скрыта до поры до времени в этом старомодном невысоком здании, украшенном аллегорическими фигурами. Это казалось ему непостижимым, внушало одновременно и смутную тревогу, и чувство уверенности. Иногда он исподтишка поглядывал на отца, пытаясь себя убедить, что и тому было когда-то шестнадцать, и не мог понять, как у отца хватило самоуверенности жить в то время, когда человек не только находился под постоянной угрозой войны, но и должен был сам, вслепую, выбирать профессию, жену, квартиру. «Хорошо, что они не понимали своего положения», — думал он, чтобы не восхищаться. Куратор-«пси» (психолог-психиатр-психоаналитик, прикрепленный к жителям их квартала) предостерегал его от этой опасности, говоря, что восхищение — это «деморализующая наклонность, как и атавистическое чувство вины».
«Да, — продолжал думать Жан-Марк, — разве они могли спокойно жить и делать правильный выбор, не имея точных данных? Как могло устоять общество, вынужденное исправлять бесконечные ошибки людей? Средневековье, да и только!» (Вечно честят средние века: эта эпоха растягивается с приходом каждого нового поколения, которое относит к ней все, что ему предшествовало.) Родители Жана-Марка, да и большинство французов (что весьма прискорбно) чувствовали себя чужаками в своей стране: «Мы и не заметили, как она изменилась…» Это обычно говорят об умирающих. Миллионы французов привыкли считать, что сами во всем виноваты (так повелось с июня 1940 года), покорно трудились, не разгибая спины, и в конце концов приходили к мысли, что смерть на самом деле не очень страшна. Уж она-то, во всяком случае, не изменилась, что бы там ни говорил куратор-«пси».
Жан-Марк Д. устроился в кабине, обтянутой искусственным бархатом нежного тона. Эта синтетическая ткань и пластмасса, имитирующая дерево, металл и стекло, — все здесь выглядело новеньким, с иголочки, все было цело: ведь времена, когда все крушили, давным-давно прошли. Чересчур любезный, как на аэровокзале, голос из динамика разъяснил Жану-Марку, что он должен делать.
— Прежде всего выберите звуковой фон. — Конечно, разве можно думать без музыки?
В этом плане Жан-Марк не придерживался современных вкусов. Он нажал клавишу с надписью «Моцарт».
— Напечатайте на телетайпе свою фамилию и имя и ждите ответа. Это недолго… Спасибо!
В самом деле, ждать пришлось недолго. Экран вспыхнул, побежал текст:
— Здравствуйте. Вы родились 23 февраля 1993 года в Руане-III, код 76007-Б6-№ 122. Правильно?
Жан-Марк нажал клавишу «Правильно». Он привык к подобным диалогам: так проходили почти все уроки и экзамены. На экране появились имена его родителей («Правильно?»), потом — бабушек и дедушек, которых он не застал в живых (раньше люди умирали, не достигнув и восьмидесяти лет). Машина знала о его предках больше, чем он сам; не задумываясь, Жан-Марк ответил: «Правильно».
— Теперь поговорим О вас… Жан-Марк, — с едва уловимой заминкой сказала машина.
Юноша невольно представил себе, что эти фразы, появляющиеся на экране со скоростью речи, произносит человек с добрым лицом и ласковым голосом. Но разве у электронной памяти может быть человеческий облик?
— Прежде всего — о вашем здоровье — продолжал электронный мозг. — Делать записи нет необходимости: по окончании нашей беседы вы получите ее печатный текст в двух экземплярах. Итак, вы болели…
И машина перечислила болезни, которые Жан-Марк перенес, начиная с младенчества. Он их почти все перезабыл, но подтверждения у него уже не спрашивали.
