Зато, когда я уже изнывала от безделья, и выходила в коридор, то на меня устремлялись многочисленные камеры. Они висели в углах под потолком и беззвучно-бессмысленно фиксировали каждое мое движение. Но свой первый рабочий день я не знала о том, что в моем кабинете камер нет, и, практически, не садилась все двенадцать часов моей смены. Я что-то делала, записывала и перекладывала, хотя никакой особенной надобности в этом не было. Просто после работы в государственной больнице для меня было дикостью проводить свое время в праздности.
Как-то в один из особенно унылых вечеров на работе у меня полностью истощился запас терпения. Я устала ждать где-то заблудившихся пациентов-клиентов и вышла в коридор. Поскольку кабинет на этаже работал только мой, то из-за человеческого фактора или ещё не устоявшейся системы управления, в коридоре было темно. Я быстро дошла до туалета и включила там свет. В туалете было ослепительно чисто. Плитка салатового цвета покрывала пол и стены, зеркало загадочно мерцало.
Я помыла руки душистым гелем из бесконтактной мыльницы и при помощи бесконтактного крана подачи воды. Открыть дверь во мрак, чтобы отправится обратно в свой кабинет, мне было жутко. Но не сидеть же вечность в туалете. Я включила фонарик на телефоне и вышла в темный тихий коридор.
Как жаль, что я не работала на тех этажах, где было движение. Например, на первом этаже, где сидели девушки с ресепшн, или на третьем этаже, где резали груди и пилили носы. Я работала на пятом этаже, где должны были быть УЗИ обследования, но пациентов пока было слишком мало. А в выходные – не было и вовсе. В будни хотя бы изредка в одном из кабинетов открывалась дверь, и я видела застенчивую улыбку Романа Петровича. Иногда мы сталкивались с ним в коридоре или у кулера, здоровались и что-то кратко обсуждали. Например, погоду или отсутствие пациентов, или как нам непривычно, что работы особенно нет никакой.
Мы были с ним оба здесь после бюджетной больницы, поэтому понимали друг друга. Я тосковала по той атмосфере нужности и незаменимости, которую всегда чувствовала на прежней работе. И насколько я могла читать по лицу Романа Петровича, он тосковал также. Мы поддерживали друг друга общими фразами о том, что клинике нужно время, чтобы раскрутиться. Хотя я прекрасно понимала, что в "Скарлетт" никогда не будет так, как в государственном учреждении. В частной клинике ценили именно одного человека, точнее его кошелек, а в государственной больнице важна статистика. "Сто человек поступило и выписалось!". Но какой ценой, в каком состоянии здоровья, история умалчивает…
Ну, так, о чем это я? Открываю дверь из туалета и иду к кабинету, ощущая на своем лице вязкую бархатную темноту. Мне страшно. Мне очень страшно. Жизни нет на этом этаже. Одни пустые кабинеты, мои шаги, которые утопают в тишине. Мне кажется, что сюда мог пробраться маньяк и сейчас он меня задушит и оттащит в угол. А пока будет тащить, мои ноги будут скользить по высококачественному блестящему кафелю.
Я почти вбегаю в свой кабинет и захлопываю дверь за собой. Спаслась. Снова спаслась. Только непонятно от кого.
К слову сказать, я – человек пресмыкающийся перед начальством. Мне и завидно, и горестно от того, что у начальника в подчинении есть люди. Поэтому, знай я, что творится в голове у Романа Петровича, не удивилась бы. Роман Петрович категорически не был согласен с заслуженностью привилегий. Он считал, что нет большого труда, чтобы удержаться на месте важного босса. Не всякий может стать начальником, но если уж его назначили быть главным, то дальше уже легче. Руководи и получай зарплату.
Я же считала, что есть немало людей, которые получили хорошие хлебные должности своим трудом. Пусть даже не совсем трудом, а, что называется "продажей души дьяволу". За все надо платить. И если плата слишком высока, то мне лично не нужна никакая должность.
В противоположность мне, Роман Петрович полагал, что связи решают все. Может, он и прав. Но я женщина, и мне легче найти другие пути самореализации. А вот ему, возможно, приходилось тяжко. Связей у него не было, денег, соответственно, тоже. Наружность его была самая обыкновенная. В "альфонсы" он не годился. Никакая богатая дамочка не захотела бы его устроить на прибыльное место. У Романа Петровича был невысокий рост и походка в вразвалочку. Только не расслабленная походка, а похожая на заведенную пружинку, которая ограничивает размах рук и ног.
Если сравнить походку Юрия, нашего анестезиолога и шаг Романа Петровича, то второй явно проигрывал первому. Юра шел стремительно, спешил завоевать и присвоить. Обычно это касалось только женщин, поэтому Юра пока не стал заведующим отделения или куда там обычно пристраивают молодых и красивых.
Молодой, энергичный анестезиолог или, лучше сказать, смазливый повеса после расставания с Надей стал ещё более энергично ухлестывать за каждой юбкой. Он то и дело подмигивал моей симпатичной коллеге. Однако коллега искала серьезных отношений, а от Юры, сразу было видно, жди беды.
