Сегодня мне предстояло дать несколько аудиенций, которые требовали соответствующего наряда. Я решила, что хочу надеть рыже-коричневое платье. Да, рыже-коричневое, с расшитыми золотом рукавами. А не то, что было по вырезу оторочено позументом. Что же до украшений, я владела одной из богатейших коллекций драгоценностей в Европе, но это только усложняло выбор. Может, надеть что-нибудь зеленое? Я принялась перебирать украшения с яшмой и изумрудами. Зная мою любовь к изумрудам, Фрэнсис Дрейк и Роберт Дадли задаривали меня ими, однако для утренней аудиенции их камни были слишком крупными. Имелось еще низкопробное колье, некогда принадлежавшее Летиции. Я не отказала себе в мстительном удовольствии его купить (разумеется, через подставных лиц), когда она с ее новым сопляком-мужем начали закладывать свое имущество. Никогда в жизни я не надела бы его, поскольку оно не удовлетворяло моему взыскательному вкусу. Однако в этом-то и заключался смысл: владеть и не носить.
Рядом с ним лежала крохотная золотая с изумрудами брошь в виде лягушонка на листке лилии. Я с нежностью взяла ее в руки. Ее подарил мне Франциск Валуа, герцог Алансонский, в пору своего сватовства. Данное мной прозвище – Лягушонок – он воспринял с юмором, увековечив его в этом украшении. Я приколола брошь к лифу платья, пытаясь вспомнить, когда же надевала ее в последний раз.
Алансон… Когда я шла по галерее в зал для аудиенций, на меня внезапно спикировали призраки прошлого, умоляя вернуть упущенные возможности. Когда-то мы с Алансоном стояли здесь. Я поцеловала его и при свидетелях надела на его палец кольцо, объявив, что согласна выйти за него замуж. Официальная помолвка. И в самом деле, чин нашего бракосочетания уже был утвержден как французским посольством, так и моими прелатами. Королева-девственница чуть было не стала женой.
Я замедлила шаг и посмотрела вниз. Деревянная балюстрада была та же самая, из темного дуба, украшенная затейливой резьбой. Но обращенные к нам лица собравшихся, которые лучились радостью в час объявления нашей помолвки, исчезли, как и Алансон исчез при свете дня. Все было давным-давно кончено. Тогда доктора сказали мне, что у меня есть еще шесть лет, чтобы успеть стать матерью. Теперь это окошко захлопнулось. Если бы я вышла за него тогда, у меня сейчас было бы шестеро детей? Трое? Один ребенок? И меня не терзало бы беспокойство о том, кто станет моим преемником.
Я поспешила оставить это место с его призраками позади.
Аудиенции были скучными, обычные просьбы выделить деньги (а бывают ли вообще такие, которые в конечном итоге не сводятся к тому?). Французские протестанты хотели, чтобы мы поддержали деньгами и оружием Генриха IV Наваррского в его борьбе за корону; военные советники хотели больше кораблей, вооружений и финансирования огнестрельного оружия, которое должно было заменить изжившие себя длинные луки.
– Во времена Генриха Пятого они были хороши, но сейчас безнадежно устарели, – без обиняков заявили они мне.
– Аркебузы тяжелые и не отличаются большой точностью, – напомнила я. – Для них понадобятся расходные припасы, порох и дробь, требующие к тому же деликатного обращения.
Порох, стоило ему отсыреть даже самую малость, давал осечку, оставляя стрелка беззащитным.
– У луков и стрел тоже есть недостатки, – заметил один из них. – Нужны жилы для тетивы, перья для стрел…
– Смерть Господня! Думаете, я этого не знаю? Думаете, я никогда не держала в руках лука со стрелами? Разумеется, у них есть уязвимые места, но они обходятся дешевле, чем уязвимые места аркебуз.
Меня называли скаредной и прижимистой, но я не выбирала такой стать. Нет, Богом клянусь, будь наша страна богатой, у нас было бы по кораблю на гражданина и по сияющему доспеху на каждого солдата! Но мы, увы, были небогаты и потому вынуждены экономить буквально на всем. И у нас, надо сказать, несмотря на все это, неплохо получалось.
Когда с аудиенциями было покончено, я вздохнула с облегчением. Всего этого хватило бы, чтобы испортить настроение на весь день. Однако не успела я выйти из зала, как гонец вручил мне записку, что Уолсингем совсем плох.
Надо было ехать к нему. Весь март он таскался на заседания совета вопреки предписаниям докторов.
– Меня все равно ничто уже не спасет, – говорил он, – тогда почему бы мне не делать свое дело до самого конца?
Но вдруг это приблизило его конец?
Я переоделась в самое простое свое платье и немедленно отплыла на королевской барке в направлении Барн-Элмса, где он жил в излучине Темзы чуть выше по течению от Лондона. Плыть туда из Уайтхолла было не так долго, так что я добралась под вечер.
Мое прибытие вызвало переполох. Я отмахнулась от церемоний и отмела все возражения.
«Самочувствие не позволяет ему вас принять».
«Он не хочет, чтобы вы видели его в таком состоянии».
«Вы не должны подвергать себя опасности заразиться недугом, которым он страдает».
– Я здесь, чтобы навестить моего старого друга, и готова кормить его с рук, если в том будет нужда, – объявила я.
