Теперь, когда мы все собрались в зале, я внимательно посмотрела на Пенелопу и Дороти. Обе были ослепительными красавицами. Когда-то давно я страшно этим гордилась. Теперь же я чувствовала себя Ниобой, которая хвалилась своими детьми перед богами, и те, позавидовав, одного за другим погубили всех до единого. Пенелопа пыталась упрятать золотистые кудри под шляпу, сражаясь с непокорными прядями. Ее изящные бледные пальцы украшали только кольца самой искусной работы, а платье, хотя и сшитое из приличествовавшей печальному поводу темной ткани, было модного покроя. Ее муж, лорд Рич, баловал ее – в смысле материальных благ. Пенелопа не хотела выходить за него, но он мог предложить ей не только финансовое благополучие, но и титул, и, к стыду моему, мы с ее отцом настояли на этом браке. Однако теперь они с мужем жили раздельно, она утверждала, что он склонен к насилию, и ходили слухи, будто она сошлась с дальним родственником моего мужа, Чарльзом Блаунтом. Даже сама мысль об этом казалась мне кровосмесительной.
Дороти же умудрилась навлечь на себя гнев королевы, выйдя замуж за сэра Томаса Перрота без ее высочайшего дозволения. Годы не смягчили королеву. Дороти смирилась с этим и, похоже, своей жизнью с Перротом была довольна, и хорошо, учитывая ту цену, которую она заплатила за их брак.
Одетая менее роскошно, чем сестра, она выглядела столь же ослепительно. Волосы у нее были светло-рыжие, а черты лица правильнее, чем у Пенелопы, чей нос, хоть и изящный, был несколько длинноват.
К сожалению, недавнее материнство нисколько не украсило Фрэнсис Уолсингем; про себя я всегда буду называть ее так и никогда – Фрэнсис Деверё. Внешность ее по-прежнему была настолько невыразительной, что ее сложно было описать. Как отличить одну ничем не примечательную женщину от тысяч других в точности таких же? Ее дочь от Филипа Сидни выглядела такой же бесцветной; если и была какая-то надежда, что с возрастом девочка станет более миловидной, то теперь она растаяла как дым. Вылитая мать. Ее сын от Роберта, мой внук Роберт, был очаровательный малыш, но ему едва исполнился годик, в этом возрасте все дети очаровательны. Я только надеялась, что внешность моего сына в итоге все-таки возьмет верх над невзрачностью Фрэнсис.
– Пора.
В зале появился домашний священник, очень серьезный молодой человек. Мы молча двинулись следом за ним в капеллу. Небо было затянуто облаками; ветви деревьев по-прежнему голы. Между каменными плитами, которыми была вымощена дорожка, хлюпала грязь.
Кристофер, шедший рядом, взял меня за руку. В это трудное время он был безучастным наблюдателем, не зная, как помочь мне пережить боль утраты. Я простилась с той частью моей жизни, которую вела до того, как мы с ним познакомились.
Мы вошли внутрь. День был пасмурный, и сквозь мутные оконца почти не просачивался свет. В полумраке белело надгробие; бросалась в глаза свежая надпись. Резчики только что закончили с эпитафией, и основание было припорошено мраморной пылью, которую не заметили подметальщики.
– Давайте почтим память Уолтера Деверё, – заговорил священник.
Когда он закончил бормотать молитвы, вперед вышел Роберт.
– Я хотел написать стихотворение в честь моего брата, – сказал он. – Весть о его гибели мне принесли, когда я лежал в горячке во Франции, и я был так плох, что уж думали – я отправлюсь следом за ним и придется везти домой два гроба. Я остался жив, но у меня не получилось найти слова, чтобы сложить достойное его памяти стихотворение. Поэтому я прочту то, которое написал не я.
Он закрыл глаза, словно собрался озвучить слова, выбитые перед его мысленным вздором.
Голос его задрожал, и он ухватился за край надгробия, чтобы не упасть.
По очереди мы подошли к надгробию и возложили на него наши венки и приношения. Тягостная церемония была окончена, мы вышли из темной церкви на воздух.
Наступили сумерки, и мы сели вместе за ужин. Мои разлетевшиеся кто куда дети в кои-то веки собрались под одной крышей. Я переводила взгляд с одного на другого, и их взрослые лица расплывались, превращаясь в круглые мордашки, какими были в детские годы. В этом было что-то неожиданно умиротворяющее.
