Елизавета чувствует себя очень несчастной, когда в начале декабря наступает момент расставания с идиллией и покоем в Геделле и отъезда в Офен, где в связи с прибытием в Венгрию австрийской делегации для продолжения переговоров о развитии двусторонних отношений ее вновь ожидают бесконечные аудиенции и визиты, встречи и беседы с незнакомыми людьми, торжественные обеды и выходы в театр, а также другие не менее утомительные церемонии. Небольшим утешением для императрицы служит лишь то, что наряду с завсегдатаями придворных торжеств, в большинстве своем скучными и заурядными, она изредка имеет возможность общаться с по-настоящему интересными людьми, такими как Йокаи. «Я давно мечтала с Вами познакомиться, — говорит она ему при встрече. — С Вашими произведениями я уже хорошо знакома. Больше всего мне нравится Ваш «Золтан Карпати». Речь идет о книге, в которой Йокаи проповедует идеи национального идеализма и всеобщего примирения. Длительная беседа с писателем имеет особую значимость потому, что Йокаи один из леворадикальных депутатов парламента, стоящих в оппозиции к правительству, и редактор газеты «Хон» соответствующей политической ориентации. Он просит у императрицы разрешения передать ей свое следующее произведение, на что Елизавета отвечает ему[251]: «Я полагаю, теперь, когда утихли политические страсти, у Вас появится больше времени для занятий литературным трудом». — «Но ведь именно литературе, — говорит ей в ответ Йокаи, — я обязан возможностью и вместе с тем высокой честью разговаривать с Вашим величеством, тогда как моих занятий политической деятельностью для этого было бы явно недостаточно». — «Я не разбираюсь в политике, — с улыбкой возражает ему Елизавета, на что ее собеседник почтительно замечает: «Высшим политическим искусством является умение завоевывать сердца жителей целой страны, а этим искусством Ваше величество владеет в совершенстве». Писатель ослеплен красотой императрицы. Он замечает, что необыкновенно живые черты лица придают особую выразительность ее речам, а блеск ее глаз затмевает сияние бриллиантовых украшений. «Мы видим в Вас не королеву, — продолжает Йокаи, — не женщину, а покровительницу нашей родины». При этом писатель весьма далек от того, чтобы льстить Елизавете, а лишь наряду с собственным мнением на этот счет выражает и мнение всего венгерского народа.
При следующей встрече с писателем Елизавета спрашивает его: «Вы много написали за время, прошедшее с нашей последней встречи? Чем больше Вы пишете, тем больше мне приходится читать». — «Ни для кого не секрет, что Ваше величество неустанно заботится о развитии нашей литературы». — «Вы много работаете?» — «Я не мыслю своей жизни без работы». — «Тогда Вы просто счастливый человек». В этом нет никакого кокетства, Елизавета действительно любит произведения многих венгерских писателей, в том числе Петефи, Этвеша, Ароньи, Йокаи и т. д., причем читает она их порой с гораздо большим увлечением, чем тысячи дам, для которых венгерский язык является родным.
В это время неожиданно умирает доктор Бала-ша, который в течение всего уходящего года занимался воспитанием крошки Валерии. Елизавета просит передать искренние соболезнования вдове усопшего и пригласить госпожу Балаша приехать в Офен, как только самочувствие позволит ей поделиться своим горем с человеком, высоко ценившим душевные и моральные качества ее покойного супруга. Императрица надолго становится покровительницей для всех, кому она симпатизирует, и кто верой и правдой служит ей. В той же мере, в какой Елизавета не прощает другим оскорбления и обиды, она признательна людям за их любовь и благожелательное отношение к ней.
Тем временем императрица осуществила свою давнюю мечту, избавившись от последних ставленников эрцгерцогини Софии в своем окружении. Она уволила супругов Кенигсек-Бельгарде и назначила новым обергофмейстером барона Франца Нопча, венгра по национальности. При дворе это решение было воспринято с большим недовольством и добавило Елизавете новых врагов. Супруги Кенигсек пользовались немалым авторитетом среди придворных, к тому же всем хорошо известно, что их отставка была не совсем добровольной. Венские аристократы из числа наиболее ярых сторонников австрийского централизма весьма болезненно переживают изменения в ближайшем окружении императрицы еще и потому, что, как они полагают, супруги были принесены в жертву развитию новых отношений с Венгрией[252].
