Неожиданно за углом громыхнул трамвай, нарушив на несколько мгновений гармонию тишины и света, и я бросился его догонять. Когда б я ни подходил к остановке – всегда одно и то же: ускоряюсь, спешу отыграть у времени пару минут, как будто это даст мне перед ним ощутимое преимущество или некие дивиденды. У времени свои законы.
Я остановился, посмотрел вслед уходящему ярко-красному вагону, и мне захотелось засмеяться. А ведь верно, что я набит кучей привычек. Я привык, проснувшись поутру тут же искать глазами часы, вечером засыпать под их размеренно ритмичное наваждение. Выходя из дома, я привык, обернувшись, бросить взгляд на своё окно с резными всегда раскрытыми ставнями. В центре города, по привычке купив газету, я привык помахивать ею, словно меня одурманила жара или окружили мухи. Я насчитал бы у себя ещё дюжину привычек, но почему-то подумал: «Если б, ускорившись по привычке, я успел к трамваю и уехал в нём, то я не увидел бы весело засверкавшую радугу в фонтане брызг поливальной машины, приблизившейся к остановке; не увидел бы на промытом асфальте в зеркале-луже бесхвостого голубя, жадно пьющего воду; не увидел бы велосипедиста в зелёной майке, стремительно выкатившегося из переулка и так же быстро скрывшегося за углом дома; не заметил бы рыжего бородача, сонно глянувшего на меня из окна соседнего дома. Но в том умчавшемся трамвае я мог бы узнать что-нибудь другое и думал бы о чём-то другом, о чём теперь никогда не узнаю. Что изменилось бы? В умчавшемся вагоне я прожил бы другую жизнь и думал бы совсем о другом? Вздор! Чтобы ни произошло, я вспомнил бы её, ведь я столько думал о ней».
Подошёл трамвай, а я стоял не двигаясь. Когда он ушёл, рыжий бородач удивлённо уставился на меня, в его руке тускловато серебрилась алюминиевая кружка. Знал бы он, что в эту минуту я принял кардинальное решение. Я еду в Семенчуки – старый пригород, где живёт Лиза Старецкая. Но для этого нужно перейти на другую сторону улицы и дождаться трамвая в противоположную сторону.
Я посмотрел на бородача и моргнул ему двумя глазами, как это делают во французских кинокомедиях душевнобольные. Медленный поворот налево… Каково ему сейчас!
Я перешёл улицу и огляделся… Поливальная машина скрылась за поворотом, асфальт местами просох, в луже, где пил воду бесхвостый голубь, плавал пух, даже окно, в котором маячил бородач, было задёрнуто белыми занавесками. Сквозь их узорные дырочки серебрилась алюминиевая кружка.
Неожиданно подошёл трамвай. Я вскочил в пустой салон и устроился на задней площадке. На часах было без четверти семь.
Всю дорогу я смотрел, не отрываясь, на знакомые улицы. В салон уже входили и выходили, стояли, разговаривали, читали газеты, а я как в тумане всё это видел и слышал, даже отвечал на чьи-то вопросы. Я думал о ней.
Прошёл месяц, как мы знакомы, а я словно знал её всю жизнь. Я всегда знал, как она улыбается, смеётся, как дрожат её тонкие пальцы, когда она волнуется, как пахнут её волосы после дождя, тугие и сверкающие от бриллиантовых капель, как вуалью опускаются ресницы и дымкой заволакиваются её глаза, как звенит её голос, как отчётливо постукивают об асфальт каблучки её туфель, когда она сердится.
Я как бы уже знаю её всю, хотя и видел всего-то два раза.
Первый раз – в библиотеке, когда я, отчаянно борясь со сном и откровенно зевнув, всё-таки положил свою голову на раскрытую книгу, собираясь вздремнуть, а сидящая впереди девушка, – это была она, – обернувшись на моё раздавшееся вскоре сопение взволнованно спросила:
– Вам плохо?
И мне, конечно, сразу стало плохо от этих широко раскрытых серо-зелёных глаз, от нежных полуоткрытых губ, с нетерпением ждущих моего ответа и на миг застывших в своей необычно тонкой очаровательно-вопросительной мимике.
Кажется, я ответил едва слышимым, даже в библиотечной тиши, голосом. Ответил, что умираю.
Но умирал-то я как-то неумело и слишком уж картинно. Даже ушами попробовал шевельнуть – очередная моя глупость, – что, безусловно, выглядело почти чёрной неблагодарностью на фоне её искреннего беспокойства.
И чего же я идиот добился! Ведь этого и следовало ожидать: она, презрительно сверкнув на меня своими прекрасными глазами, сердито и навсегда отвернулась, чтобы больше никогда не видеть меня и мой уже полный раскаяния и сожаления взгляд.
Она даже подалась несколько вперёд, наверно, чтобы меньше ощущать на своей спине этот мой буравящий, но уже очень расстроенный взгляд.
Глядя на её золотистые от лёгкого загара чуть подрагивающие от негодования плечи, выглянувшие из локонов светло-каштановых волос, я всё же приободрился. Если моя неожиданная выходка чуть так задела её то, скорее всего, ещё не всё потеряно. И по всему, мне надо готовиться к ответному сокрушительному удару.
И я стал готовиться. Я стал следить за всеми её действиями, стараясь предвосхитить и смягчить этот удар, чтобы широкой грудью приняв его, ни в коем случае не отбросить, а, постепенно загасив, попробовать изобразить своё полное поражение либо капитуляцию. Это так нравится девушкам. Особенно красивым.
