Я даже два раза вскочил и подал ей – в первом случае карандаш, который она нечаянно уронила на пол, а во втором – колпачок от авторучки, который она специально забросила под стол.
Я слишком долго его искал, ползая по паркетному полу вокруг её стола, пока она не догадалась, что я просто любовался изумительной стройностью её ног и их нежным волнующим загаром. И это, вероятно, была последняя капля, переполнившая чашу её терпения.
Она встала и быстро пошла к выходу из читального зала, а я с тихим и подавленным возгласом: «Ну, вот же этот колпачок…» – навсегда оставшемся висеть в разряжённом воздухе зала, чувствуя на себе любопытные взгляды редких читателей, неуверенно последовал за ней навстречу своей ускользающей капитуляции.
Сдаваться я планировал в вестибюле, где был буфет и где продавалось сливочное мороженное и ванильные булочки с лимонадом – или, на худой конец, на широких гранитных ступеньках городской библиотеки.
Но когда я обратился к ней, напустив на себя покорный вид, она, даже не взглянув на меня, прошла мимо, неся с собой по вестибюлю тонкий запах, какого-то свежего и нежного соцветия или просто неизвестного мне цветка. Я запомнил этот запах и безошибочно шёл по его следу, боясь поднять на неё глаза. Мой взгляд – был враг мой. Он почему-то будил в ней бурю отрицательных эмоций. Наверно она теперь судила обо мне лишь по тому взгляду и по той минуте, когда я, снисходительно усмехаясь и зубоскаля, ленивым полушёпотом заявил ей, что умираю от этого её взволнованно-участливого «Вам плохо?..».
Так я думал, искоса поглядывая на её независимую походку и гордый профиль, который она несла до трамвайной остановки, отказываясь всякий раз общаться со мной, когда я пытался начать диалог. Но я не пал духом. Я вскочил за ней в трамвай и, нагло усевшись рядом, в очередной раз попытался объясниться и сгладить негативное впечатление о себе. На этот раз я начал в том смысле, что умирать и исчезать теперь с белого света мне совсем не хочется, но действительно сейчас умру, если она не скажет мне хотя бы своё имя. Я даже левой рукой драматично схватился за грудь, – там, где в непривычном учащённом ритме колотилось моё сердце.
И она не выдержала, и ответила, что театральное представление, которое я устроил, абсолютно никакого впечатления не произвело, а моё немедленное исчезновение не вызовет у неё даже малого сожаления.
Но взгляд её потеплел. На Руси к смертельно больным всегда относились с сочувствием. Да и вовсе не улыбалось мне умирать безымянным героем. Воспользовавшись тем, что она наконец-то заговорила, я, сознавая, что полная безоговорочная капитуляция должна проходить цивилизованно и культурно не мешкая представился, не забыв, конечно, принять самый смиренный вид.
Наверно Бог всё-таки есть на свете, и как хорошо, что он мужского пола.
Она, помедлив и, может быть, впервые посмотрев на меня пристально долго, как бы изучая меня и сомневаясь в том, стоит ли связываться с этим подозрительным типом, ответила просто и коротко:
– Елизавета.
«Вот это имя!» – про себя восхищённо отметил я, торопливо выходя за ней из трамвая на остановке. – Царское имя… Может, и отчество у неё как у одной из русских императриц – Петровна. Впрочем, и в Англии, кажется, правила королева Елизавета.
И тут сомнения почему-то исподволь прокрались в мою душу. А что, если это розыгрыш.
Я украдкой глянул на неё, всё же ещё побаиваясь нарушить своим взглядом наметившийся тёплый мирный диалог двух держав.
– Извиняюсь, а полное имя не Елизавета Петровна? – спросил я, от волнения чуть было не начав с обращения «Ваше высочество».
– Нет, моё отчество не Петровна.
Девушка молча шла рядом и, по-видимому, не пыталась меня разыграть и посмеяться над моими чувствами.
– Значит, Лиза? – приободрившись, осторожно прощупал я её настроение.
– Меня зовут Елизавета, – так же просто настояла она, и очень пристально ещё раз посмотрела на меня, как бы говоря между строк: «Ещё одно фривольное суждение и разговор будет окончен раз и навсегда, без права обжалования, апелляций и с поражением других всевозможных прав».
И я согласился, поспешно кивая головой. Какие могут быть права у побеждённых! Правда, дерзкий мой язык всё же промямлил:
– Может, всё-таки – Лизок? Звучит тепло и дружески, даже как-то по- домашнему…
«Боже, что я говорю!» – подумал я в ту же секунду и почти с испугом посмотрел на Елизавету, представляя, как она сейчас же отомстит мне. К примеру, перейдёт на другую сторону улицы или, чего доброго, обратится за помощью к двум домохозяйкам, которые семенили недалеко от нас и уже оглядывались по сторонам в надежде придраться к кому-нибудь, чтобы обсудить это у себя на лавочке. Вероятно, это было бы даже похуже англо-бурской войны.
Но она промолчала – отличный знак. На этот раз пронесло…
«Так, значит, нас зовут Лиза… Лизок… Элиза, – думал я. – Нет, Элиза это, конечно, из другой оперы…»
А всё-таки характер, надо признаться, у Лизы – настоящий… Как у Клеопатры Египетской – ну очень покладистый…
