— О, это просто блестяще! Я так счастлив, не могу вам передать! — восклицал Хосе Дола. — Только этого мне и не хватало! Я не обязан вам напоминать, не так ли, что я еще ни одного, ни единого гроша на вас не заработал? И все, чего я просил в обмен на это — немного честности!
Притихшая Джульетта сидела на диване, вертя в руках чашку с остывшим чаем. Дола пытался усесться так, чтобы смотреть ей в лицо, но был для этого слишком взбудоражен. Он постоянно вскакивал и начинал расхаживать, нервно похлопывая скатанной в трубку «Сан» по ладони.
Гунтарсон развалился в деревянном кресле с круглой спинкой, наблюдая за ним с видимым удовольствием. Дола был слишком расстроен, чтобы обращать на него внимание, или говорить потише, чтобы не расстраивать Эллу. Она снова сутулилась за своим письменным столом, на котором лежал большой набор цветных фломастеров — подарок Дола. Сегодня она рисовала человечков из палочек — тысячи их, плечо к плечу, заполняли листки телами не шире карандашной черточки.
— И как прикажете теперь это опровергать? Почему вы мне сразу ничего не сказали? Ну почему?!
— Простите, — прошептала Джульетта.
— «Простите», ну да, конечно! Много теперь толку от вашего «простите»! Что я вам говорил? Когда мы только начинали? «Если у вас есть что-то такое, что вы не хотите видеть во всех газетах, любое событие из прошлого, скелет в шкафу — скажите мне. Скажите мне», — повторял я, и вы ответили: «Ах, нет, мы же христиане, мы ведем добропорядочную жизнь!» И хотя я понимаю, что несправедливо обвинять вас в грехах вашего мужа, но ведь вы о них знали, Джульетта, правда? И могли предупредить меня.
Он провел ладонью по волосам. Парикмахерский лоск, который доктор Дола приобретал каждый понедельник, потускнел. Была пятница, и пряди не желали больше лежать, гладко зачесанные назад. Они восстали и непокорно торчали между его пальцами, как солома.
— Я мог бы предотвратить это. С такой легкостью! Несколько фунтов туда, пара сюда — и мы бы все замяли. Все всё отрицают. А можно было бы даже обратить это в некое проявление добродетели.
Скажем, ребенок — не Кена, а его кузена. Или крестник.
— Она с Ямайки, — заметила Джульетта.
— И что? Что с того?! Мы живем в многонациональной стране. Я не англичанин, вы не англичанка, он, — Дола указал на Гунтарсона, — тоже не англичанин. Все можно объяснить. Если… если-если-если, — зачастил он, так яростно притопывая ногой, что Гунтарсон засмеялся, — если бы мы добрались до фактов первыми… Ничего смешного!
— Извините, — сказала Джульетта, хотя она-то как раз не смеялась.
— Ладно. Хватит обвинений. Представляю, как вам неприятно узнавать про такие вещи со страниц таблоидов. И за младшего, Фрэнка, вы переживаете. И вообще, всё это ужасно неприятно, — он обессиленно уселся. — Итак, что мы можем сделать, чтобы выиграть на этом? Так. В первую очередь — ваш муж. Я не смог с ним связаться. Он избегает репортеров — и совершенно правильно. Он сам сделал все, чтобы превратить их в стаю пчел, а теперь прячется от них.
— В рой пчел, — поправил Гунтарсон, но Дола проигнорировал его.