В тот момент, когда доктор Гунтарсон чрезвычайно уверенно предсказывал пси-манифестацию, тело его протеже исчезло с экрана.
Полковнику Р. первому удалось сбросить оцепенение. Пока все остальные недоверчиво глядели на наш монитор, теперь показывавший лишь пустую кабинку, он и Бентвич быстро приблизились к двери и открыли ее. Внутри никого не было. Все печати остались целыми. Все тонкие воздуховоды были исследованы. Было совершенно невозможно, чтобы объект покинула кабинку каким-либо из обычных способов, что противоречило свидетельству наших глаз и камер.
Дэвид Бентвич совершил — возможно, без необходимости — тщательный демонстративный обход кабинки, простукивая ее крышу и стены изнутри в поисках скрытых люков. Хотя он и является признанным мастером исчезновений из замкнутых пространств, здесь он признал свое полное недоумение.
Однако мгновенное ликование по поводу спровоцированного и зафиксированного явления дематериализации человека сменилось тревогой за безопасность объекта. Оптимистичные уверения доктора Гунтарсона в том, что она вскоре материализуется вновь, не оправдались, и через несколько минут возрастающего беспокойства его настроение внезапно переменилось от состояния уверенности до крайнего потрясения.
Курьезная невозможность поднять тревогу по поводу исчезновения (едва ли можно было сообщить о нем в полицию, как в обычных случаях «пропажи человека») усиливала наши затруднения. Трудно было устоять перед соблазном вновь исследовать кабинку, как будто присутствие объекта под одеялом или в одном из углов могло остаться незамеченным. Вместо этого мы изменили тактику, и попытались успокоить доктора Гунтарсона, выспрашивая у него сведения о любом человеке, или месте, к которому объект могла быть «перенесена». Он назвал некоторых друзей и членов семьи, чьи телефонные номера было легко получить, но тогда возникла другая сложность: как связаться с ними, чтобы не поднять таким образом тревогу.
Диктовка прервана в 20.40, 19 января, до окончания на следующий день.
В тот самый момент, когда Элла, находясь в Оксфорде, просилась к матери, Джульетта была в Лондоне. Ей тоже хотелось уехать. Она шептала Джо Дола: «Я не могу этого сделать, прочтите им сами!» — и ее слова были подхвачены микрофонами, и разнесены по всему залу.
Доктор Дола, обладающий безошибочным чутьем на подходящий фон для фотосъемки, выбрал для этой пресс-конференции отель на Бонд-стрит под названием «Роял Палас». Его лобби-бар и первый этаж были недавно обставлены заново, и превращены в просторный атриум, располагавшийся сбоку от башни спальных блоков. Две спиральные лестницы вились к центру широкой кольцеобразной площадки, где гости обычно обедали. Резной бар составлял часть внешнего обода этого кольца. Потолок был стеклянный, и сквозь него просвечивало небо. Журналисты и съемочные группы, присутствующие строго в соответствии с разосланными приглашениями, размещались вокруг столиков. Им были предложены тарелки с закусками, бокалы белого вина; на столиках стояли букеты цветов.
Джульетта сидела рядом с лестницами, за квадратным столом, от которого тянулись две дюжины кабелей. Со всех сторон сияли дуговые лампы. Ее лицо было полускрыто целым гнездом микрофонов.
Доктор Дола сидел рядом с ней, откинувшись на спинку, и поглядывал сквозь потолок на серое небо, щурясь от бриллиантового блеска ламп…
Начало оказалось неудачным. Они обедали в отеле, и их узнавали. Другие гости то и дело подходили с просьбами об автографах и рассказами о том, что они пережили во время показа документального фильма «Элла». Дола объяснял каждому поклоннику, что автографы принято давать после еды, а не во время, тогда как Джульетта просто пожимала плечами, и молча ставила подпись на салфетках, на меню, и обороте визитных карточек, и даже на спинке мужской рубашки. Она приняла свою роль знаменитости. В конце концов, она же мать Эллы!
Джульетта казалась смущенной и немногословной. Дола сочувственно полагал, что она беспокоится об Элле, которую сейчас заставляют «прыгать в кольцо» неизвестные ученые.
Но Джульетта не переживала из-за Эллы, и замечание Дола о том, что она должна переживать, только заставило ее почувствовать себя еще хуже. Ей хотелось выпить. В четверг и пятницу, ознаменованные алкогольным отравлением, она достаточно легко обошлась без новой порции. Сегодня она уже не справлялась. Ее трясло, и аппетит отсутствовал напрочь. Бар за лестничными колодцами был открыт, объемистые бутылки спиртного переливали свое содержимое в стаканы и бокалы, а под стойкой позвякивали сетки с тоником и имбирным элем.
В тот момент, когда Дола вышел из-за стола, чтобы подписать чек, к нему поспешил толстый мужчина в твидовом пиджаке. Обхватив Дола одной рукой за плечи, крепко сжав его бицепс, он пробормотал: «Хосе, Хосе!» — и приветствовал его энергичным рукопожатием, не давая Дола вывернуться из захвата.
Дола позволил ему отвести себя на три-четыре шага в сторону — он знал, что люди с большими деньгами, ищущие, куда бы их потратить, часто ведут себя подобным образом.
