Финес не любит холод, но еще больше ему не нравится шум приборов. Я знаю это, потому что каждый раз, когда я включаю электрическую пилу, он в два раза быстрее бежит к своему фазаньему выходу. Поэтому я соорудил для него вторую кровать в дровяном сарае, чтобы он отдыхал в тепле, когда я использую громкую технику в амбаре. Финес этому рад. Очень.
Сегодня Элли прибывает в четыре пятьдесят шесть. На ней сапоги и кардиган (цвета мха, такого, в какой завернулись дубы). Он свисает поверх джинсов и имеет одиннадцать пуговиц. Она дергает волоски на правой брови.
– Извини! Я никак не могла вырваться из дома! Мой… Ох, неважно. Ты как?
Я отвечаю, что моя нога не в лучшем состоянии, но в остальном я здоров.
– Хорошо, – кивает она. Тогда я спрашиваю, как она себя чувствует, потому что этот вопрос следует задавать людям, а также потому, что я хочу знать ответ. Она отвечает: – Я в порядке. Спасибо, все хорошо. Затем она добавляет: – Хотя…
Я жду продолжения, но напрасно.
Доставая из шкафа чистые бинты, она бормочет что-то о моллюсках и скалах. Я прошу ее повторить то, что она сказала.
Скривив губы, она разворачивает бинт и кладет его на стол.
– Я сказала, что даже моллюскам иногда приходится стоять на своих двоих.
Звучит интересно и неожиданно. Я говорю, что не являюсь экспертом в морской биологии, но совершенно уверен, что у моллюсков нет двух ног.
– У метафорических есть, – объясняет она.
Какое-то время я размышляю о метафорических моллюсках. Эта тема меня завораживает. Я спрашиваю ее, что еще делают метафорические моллюски помимо того, что стоят на своих двоих.
– Они умеют водить машину, – говорит она.
Я выражаю искреннее удивление. И спрашиваю, что еще.
– Они любят смотреть добрые слезливые фильмы по телевизору, – перечисляет она. – Они умеют готовить чертовски вкусное карри. Кроме того, они, как известно, варят вкусное варенье. И они много читают и пишут стихи.
Я отвечаю, что мне бы очень хотелось прочитать стихотворение, написанное метафорическим моллюском.
– Правда?
Я говорю да.
– Это показывает… – говорит она, занимаясь своим делом.
Я не спрашиваю, что именно это показывает. Зато задаюсь вслух вопросом, каким еще творчеством занимаются метафорические моллюски.
– Ну, я знаю, что одна метафорическая улитка смастерила для своих племянников и племянниц единорога из папье-маше.
Я отмечаю, что метафорические улитки, должно быть, очень умны. Чрезвычайно умны.
– Они стараются изо всех сил. – Она делает паузу, затем добавляет: – Они любят арфу. Они учатся играть на арфе, используя любую возможность.
Меня все больше впечатляют эти моллюски. Я спрашиваю, умеют ли они также изготавливать арфы.
– Нет, – она качает головой. – Метафорические моллюски не могут изготавливать арфы. Это работа для… для метафорических устриц.
Она хохочет – как всегда, слегка пофыркивая. Ее тело трясется так, что ей не удается держать повязку прямо. Я тоже смеюсь.
– Мне нравится, что я могу вести с тобой такие разговоры, Дэн, – произносит Элли, когда к ней возвращается способность говорить.
Она выглядит совсем иначе – не так, как когда вошла в амбар. Она стала менее напряженной. Она больше улыбается. Она стала легче. Я этому рад.
Внезапно, без какой-либо видимой причины, она возвращается в свое прежнее состояние. Она напряжена. Она не улыбается. Она снова стала тяжелее.
Она медленно встает. Обычно, перевязав мою рану, она поднимается наверх, чтобы поиграть на арфе, и сейчас я жду от нее того же, но она этого не делает. Она подходит к трем широким окнам амбара и смотрит на бескрайнее серое небо. Затем берет яркую монетку, одну из тех, что я отполировал и положил на подоконник, и подкидывает ее на ладони.
– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую, Дэн? – наконец произносит она.
Я отвечаю, что нисколько не возражаю.
– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую о Роде?
Я повторяю, что нисколько не возражаю.
Она начинает задавать мне вопросы. Сначала они идут один за другим медленно, но потом их становится все больше и больше, они начинают напоминать сходящую с горы и с каждой секундой набирающую скорость лавину.
Ее первый вопрос: ты давно знаешь Роду?
Мой ответ: да, шесть лет.
Ее второй вопрос: а она давно твоя девушка?
Мой ответ: да, шесть лет.
Ее третий вопрос: мне просто интересно, ты раньше был к ней ближе, чем сейчас?
Мой ответ: нет. Она всегда жила в Тонтоне, и я всегда жил здесь.
Ее четвертый вопрос: о, понятно. А был период, когда ты долго ее не видел?
Мой ответ: да, на протяжении большей части две тысячи двенадцатого года.
Звучит ее пятый вопрос, слова вылетают из ее рта с такой скоростью, что я с трудом улавливаю их значение: гм-м, я сейчас задам странный вопрос, но не будь ко мне слишком строг. Я женщина, и меня интересуют такие вещи. Если ты не против, скажи: она всегда была такой чертовски стройной, как сейчас?
Мой ответ: нет, не всегда. Весной две тысячи двенадцатого она слегка располнела.
