А человек, тянувший груз, уже был внутри комнаты и пятился дальше. Ему помогали еще трое. Общими усилиями они волокли широкую доску, в которой я опознал крышку от нашего дубового кухонного стола. Тут же вспомнились его наспех отрубленные и брошенные где попало ножки. Теперь обрубки под столешницей использовались грузчиками для удобства захвата.
Я не переставал мусолить зуб. Поскольку меня держали в согбенном положении, мне приходилось до предела выгибать шею назад, чтобы видеть происходящее вокруг. При этом мои мысли то и дело возвращались к болям в спине, к расквашенным губам, гудящей голове и глотку воды, в котором я сейчас крайне нуждался.
Папа был привязан к столешнице кожаными ремнями и кусками изолированных проводов. Затащив его в комнату, они под углом прислонили столешницу к свободному участку стены рядом с дверью. Папины кулаки и запястья были сплошь покрыты кровью; руки до самых плеч также пестрели кровавыми брызгами. Кровь была и на лице, образовав особенно большие сгустки над бровями. Вся левая сторона его белой безрукавки теперь окрасилась алым. Связанные ноги были босы и также содраны в кровь. И эта кровь смешалась с грязью, пылью, травинками и листьями, перегноем и глиной здешних мест, так что красное плавно переходило в коричневое и черное.
Во время транспортировки его глаза были закрыты. Но теперь он медленно их открыл и уставился прямо на меня, а потом на Кэти, которая, в свою очередь, не сводила глаз с него. Тем временем доставившие его люди тщательно проверяли, не ослабли ли путы. Прочие молча таращились на его руки, на его ноги и на него в целом или же переглядывались между собой. Никто, кроме меня и моей сестры, не смотрел Папе в глаза, поразительно светлые и яркие, как две звезды на кроваво-красном небосводе.
Он застонал. При каждом вздохе в его легких бурлила жидкость.
Первым заговорил Прайс:
— Сегодня черный день, Джон. Черный день. И поверь, все это не доставляет мне никакого удовольствия. — Он говорил тихо. — Но ты знаешь, что мне нужна справедливость. Правосудие на наш лад. Сделай признание, и мы покончим с этим быстро. Относительно быстро.
Папа ничего не ответил. Неизвестно, мог ли он говорить вообще. Взгляд его перемещался с Прайса на меня, потом на мою сестру, потом опять на Прайса.
— Как видишь, я доставил сюда твоих детей. Им придется очень несладко, и ты все это увидишь, — сказал Прайс.
Папа по-прежнему молчал.
Прайс кивнул здоровяку, удерживавшему Кэти. Та пыталась сопротивляться, но он быстро свалил ее на пол, придавил коленом, достал нож и начал срезать с нее одежду. Материя пронзительно трещала, когда он рвал ее по надрезам. У него не было цели поранить Кэти, но, поскольку она не переставала бороться, лезвие раз за разом вместе с одеждой задевало и кожу. Теперь Кэти тоже была окровавлена.
При всем том она не кричала. Рот ее оставался плотно закрытым. А глаза были широко распахнуты.
Нагое тело — это всего лишь нагое тело. Стыд заключен в его созерцании. А поскольку я не испытывал стыда, глядя на нее, она могла без стыда быть нагой при мне, и попытка унизить ее таким образом теряла смысл. Что ей было до того, как смотрят на нее чужаки, все эти ничего не значащие мужчины?
Одежда была разрезана и сорвана, и тело полностью обнажилось. Я смотрел на нее, вкладывая в этот взгляд всю энергию, какую мог в себе найти. Встретившись с ней глазами, я изо всех сил старался передать ей… Передать что? Скажем, послание. Что она не одинока. Что все эти вещи плохи лишь настолько, насколько мы сами считаем их таковыми, и что ей надо лишь правильно настроить свое воображение. Но по ее глазам я понял, что она и без моей поддержки уже перенеслась в иные места. Не суть важно, в какие именно. На нее словно бы опустился тонкий, но прочный покров благостного безучастия. Это делало ее неуязвимой.
Так она стояла обнаженной перед всеми. Здоровяк по-прежнему крепко держал ее своими лапами, но сам он был еле видим, затмеваемый ее сиянием. Порезы на почти прозрачной коже не казались чем-то существенным.
Папа закашлял. Кровавый ручеек стекал изо рта на густую черную бороду. «Долго придется ее отмывать», — сказал я себе и представил, сколько возни будет у нас с Кэти, когда все это закончится и мы займемся мытьем спутанной папиной бороды и его свалявшихся грязных волос.
— Прошу, прекрати, — прошептал Папа, обращаясь к Прайсу.
Прайс впился в него взглядом.
— Признавайся, — сказал он.
Папа открыл рот, собираясь что-то добавить. Дыхание изо рта еще вылетало, но оно было слишком слабым, чтобы напрячь голосовые связки. Он вдохнул, попытался снова, но воздух увяз в его булькающих легких.
— Мистер Прайс, — сказала Кэти. Ее голос был непривычно мягким, но в то же время отчетливым и выверенным, как взмах топора при колке дров. — Это я убила вашего сына, мистер Прайс.
Много глаз в этой комнате смотрели на нее минутой ранее. Многие продолжали смотреть и сейчас. Но характер этих взглядов изменился настолько, что их нельзя было даже сравнивать с предыдущими.
Прайс повернулся к ней.
— Я убила вашего сына, мистер Прайс, — повторила она.
