Гуннар Обреченный пребывал в отличном расположении духа, когда мы, спотыкаясь, вышли из жаркого типи, и холодный воздух северного осеннего вечера хлестнул по нашим щекам.
– Клянусь Одином, – заявил он, – нам сегодня повезло!
Но я, одурманенный дымом и жарой в хижине, едва мог его расслышать. Казалось, вот-вот мне откроется какая-то великая истина.
Я поднял глаза и чуть не потерял равновесие – такое зрелище нас ожидало. Я даже не сразу понял, что это пакваджи в боевой раскраске. Они выглядели, будто рой насекомых размером с человека, и вдобавок негромко жужжали. Ни в одном из своих путешествий я не встречал подобного народа.
Внезапно их странное жужжание сменилось улюлюканьем. В таком освещении лица туземцев с несколькими слоями разноцветной краски имели такое же выражение, какое я уже видел у шамана Ипкаптама Двуязычного, пока мы находились в типи. Жутковатое сходство с насекомыми стало еще сильнее благодаря полупрозрачному черному блеску, нанесенному поверх остальных красок. Они блестели и переливались, словно крылья жуков. Некоторые надели на головы что-то похожее на головы насекомых. Полупрозрачный слой означал, что они готовы драться до смерти. Красный ободок вокруг глаз говорил о том, что пощады не будет. Ипкаптам с гордостью сообщил, что они назвали свой путь Тропой Чести и либо вернутся назад с сокровищами племени, либо доблестно погибнут, пытаясь добыть их.
И вновь что-то шевельнулось в миллионах вариантов памяти, которые, словно тень, накрывали меня в этом воплощении. Кого мне напоминали эти люди? Не читал ли я что-то подобное в мелнибонийских сказках? О машинах, которые стали рыбами, которые стали насекомыми, а затем превратились в людей? Кто шел Тропой Чести, чтобы основать город на юге? Я не был уверен даже в том, что мог вспомнить. Из-за сентиментальных представлений об уме, чуткости и добродетели легенда эта совсем не походила на мелнибонийские сказки. Не слышал ли я ее где-то в Юных королевствах или в другом сне с причудливой жизнью и столь же вычурной смертью, в мире, куда менее знакомом мне, чем этот?
В юности я совершил пять путешествий, мне снились Двадцатилетний сон, Пятидесятилетний, а затем и Столетний. И каждый из этих снов мне следовало пройти по крайней мере трижды. Но на самом деле я проходил их намного больше. Однако Тысячелетний сон мне снился всего второй раз, и это было уже не обучение – это была надежда спасти свою жизнь и большую часть выжившего человечества от разбушевавшегося Хаоса.
Возможно, наступил момент, к которому я так долго готовился? Кажется, я родился и возродился для подобных потрясений. Так мне сказала аббатиса в монастыре Священного Яйца в горах Далмации. В ту ночь мы сидели нагишом на постели, и в свете сальной свечи она погадала мне на судьбу. Удовлетворив страсть, она наконец разглядела, как я сложен, увидела все шрамы и отметины и решила разложить карты. Спросила со всей серьезностью, не разделила ли она ложе с демоном. Я сказал, что давно уже служу наемным солдатом.
– Тогда, возможно, ты сам спал с демоном, – пошутила она.
Бойся Творца потрясений, предупредила она меня, и я тогда подумал, что она советует мне бояться самого себя. Что может быть хуже всего в разумной вселенной, чем тот, кто отказывается думать, боится своих мыслей, кого тошнит от них? Он неизбежно выбирает насилие и путь меча, хотя жаждет мира и покоя.
– Бойся дитя, – сказала она.
И вновь я подумал, что дитя – ревнивое, алчное, требовательное и эгоистичное – я сам. Почему ее Бог призвал служить себе такого человека?
Я задал этот вопрос почтенной аббатисе, но та лишь рассмеялась. Все воины, которых она встречала, так или иначе занимались самокопанием. Она предположила, что это неизбежно.
– Порой, – сказала она, – меч и интеллект должны быть единым целым. Таково и наше время, Серебряный век. Именно так мы сможем создать эпоху Золотого века, когда можно будет позабыть об оружии. Но пока о мечах помнят, пока клинки существуют в нашей жизни и люди говорят на их языке о богах, героях и битвах, Золотой век неизбежно будет сменяться Веком Железа и Крови.
