Для Горбачева все возможные альтернативы несли одну лишь горечь. Можно было уговаривать Ельцина работать вместе, чтобы сохранить Союз. После путча Яковлев тщетно умолял Горбачева сделать Ельцина вице-президентом; несколько раз с похожими предложениями выступал Георгий Шахназаров. Горбачев и пальцем не пошевелил. Можно было сделать красивый жест и отказаться от поста Президента СССР в пользу Ельцина. Шапошников считал такой вариант развития событий разумным и полагал, что после этого можно было бы провести всесоюзные выборы, но существовавшие на тот момент непростые отношения между гражданскими и военными лицами не позволили ему сказать об этом ни Горбачеву, ни Ельцину. Сам Горбачев в конце августа обсуждал подобную возможность с Гавриилом Поповым, занявшим пост мэра Москвы («может быть, все отдать Борису»); примерно в то же время с Ельциным об этом говорил Эдуард Шеварднадзе. Попов высказался против, поскольку полагал, что, став президентом СССР, Ельцин разгонит все нероссийские элиты[767]. Ельцин слышал об этих разговорах, но считал их «несерьезными», а советское президентство после заговора — «эфемерной должностью»[768].
Единственным оставшимся выходом для Горбачева было применение силы. Но это было не в его духе, а его проявлявшееся с 1989 года нежелание брать на себя ответственность за применение силы в различных местах привело к тому, что офицерский корпус относился к нему с крайним недоверием. После путча преторианские амбиции генералов поутихли. В конце ноября советский президент в своем кремлевском кабинете принял Шапошникова, чтобы поинтересоваться его мнением о возможности военного захвата власти за определенный период времени, после которого армию следовало вернуть в казармы. Шапошников ответил, что организаторы непременно окажутся в тюрьме, на что Горбачев сказал, что его вопрос был чисто гипотетическим. Министр добавил, что армия не имеет снаряжения и подготовки, необходимой для выполнения полицейских функций, да и Ельцин не будет потакать ничему подобному. Повторится то, что произошло в августе, или выйдет еще хуже — «горы трупов и море крови»[769].
Ельцин обладал более крепким внутренним стержнем и имел куда больший политический капитал, поэтому перед ним открывалось больше возможностей. Разумеется, власть имела для него значение, но его действия в конце 1991 года были продиктованы не только этим моментом[770]. Он выступил против постсоветской федерации по двум причинам. Во-первых, он скептически относился к перспективам такого развития событий. Семь союзных республик (три прибалтийские, три кавказские и Молдова) проигнорировали переговоры[771]. Украина приняла участие в нескольких консультациях, но Кравчук ни разу не появился в Ново-Огареве. Его отказ подписать соглашение стал соломинкой, которая сломала спину верблюду.
Но, по моим представлениям, решающее значение для Ельцина имело другое: он выступил против неоСССР, потому что хотел создать российское государство — самостоятельное, управляемое, способное к модернизации и нормализации. Иными словами, вместо того чтобы спасать старую империю, он предпочел построить новую страну[772]. В своей новой протостране — в России, которая избрала его своим президентом, — он больше всего хотел уйти от коммунистических порядков. Первым шагом стало его выступление на российском съезде 28 октября, в ходе которого Ельцин призвал Россию к проведению радикальной экономической реформы. Основным ее компонентом должна была стать либерализация цен — то, чего боялся и что многократно откладывал Горбачев. Анатолий Черняев в своем дневнике выражает по-горбачевски придирчивое мнение о ельцинской неотесанности, но критика тонет в панегирике его харизме, где упоминаются даже лидеры Французской революции: