Ельцин 1990–1991 годов был абсолютно убежден в том, что дни советской партократии сочтены, расходясь в этом со своими союзниками из числа интеллигенции и зарубежными наблюдателями, ожидавшими долгой агонии. Во время громогласного митинга на Садовом кольце в марте 1991 года Гавриил Попов призывал журналистов не раздувать шумиху вокруг кризиса и настроиться на то, что КПСС благополучно доживет до XXI века; идущий рядом с ним Ельцин резко возразил, что система «рухнет сама под своей собственной тяжестью» и развязка наступит «очень скоро»[778]. В предсказании времени и способов этого разрушения он оказался ничуть не более дальновидным, чем все остальные. Потерпит ли провал Горбачев, или демократы не добьются цели — в любом случае, по мнению Ельцина, население «выйдет на улицы и возьмет свою судьбу в свои собственные руки», как это случилось в Праге, Бухаресте и других столицах восточного блока в 1989 году[779]. Заговор в духе банановой республики и имплозивное обрушение государства застало его врасплох. «Я был в довольно напряженном состоянии, настолько были неожиданными все произошедшие события», — писал он о днях после 21 августа[780].
Все это время Ельцин относился к своему положению победителя с некоторым трепетом. В «Записках президента» он описывает свою реакцию, когда в июне 1990 года ему как новоиспеченному председателю парламента выделили кабинет, ранее принадлежавший Виталию Воротникову. «Крамольная мысль» о том, что он приступает к управлению Россией, все еще остававшейся в составе Советского Союза, «испугала» его[781]. Вечером 23 декабря 1991 года за кремлевским столом, который достался ему еще в июле, он собрал своих приближенных, чтобы отметить горбачевскую отставку. Лев Суханов подошел к висевшей на стене карте РСФСР и выпил за его здоровье: «На всей этой территории нет человека, который был бы выше вас». — «Да, — радостно улыбнулся Ельцин. — И ради этого стоило жить!»[782] Через четыре дня он занял рабочий кабинет Горбачева на третьем этаже здания № 1 — трехгранного, увенчанного зеленым куполом Сенатского дворца. Возбуждение Ельцина длилось не дольше, чем живут пузырьки в бокале с шампанским. «Моя радость, — пишет он об окончательной передаче власти, — быстро сменилась… сильным мандражом»[783].
Для такого мандража были основания: Ельцин не был готов к победе. Одно дело — пожинать плоды и заявлять о том, что Россия никогда не будет прежней. Совсем другое — править страной и воплощать эту цель в жизнь.
Если бы Ельцин получил искомый кабинет в здании № 1 без спешки, спокойно, в результате нормального политического состязания, ему пришлось бы создать теневой совет министров и предложить, цитируя редактора и многолетнего обозревателя московской сцены Олега Попцова, «глубокие и продуктивные идеи» и «модель власти». Но случилось так, что переход от несогласия к оппозиции, а затем в коридоры власти произошел стремительно: «Гнилое дерево державной власти надломилось, и власть с ее атрибутами упала к ногам российских демократов»[784]. Ельцин тряхнул ветви и ствол этого дерева и встал так, чтобы собрать плоды. Какие созидательные решения ему предстоит принимать в случае получения власти, особенно в ситуации, когда власть в России больше не будет скована советской надстройкой, он представлял лишь в самых общих чертах.
Когорта его помощников, чьи воспоминания собраны в книге «Эпоха Ельцина», приходит к выводу, что Ельцин «не был готов к столь быстрому развитию событий» и в 1991 году «пошел в жанре импровизации»[785]. Впрочем, новизна здесь была лишь в степени выраженности такого подхода. Ельцин блестяще импровизировал с 1985 года: когда пытался продвигать вперед перестройку, когда боролся с Горбачевым, когда агитировал за себя. В новой ситуации ставки были выше, а границы возможного — шире, чем в переломные годы антикоммунистической революции. Социальные тормоза и буферы исчезли. Не осталось ничего святого, все было дозволено, стало возможно даже поменять название РСФСР, которое избавили от налета советскости и 25 декабря переделали в Российскую Федерацию, или Россию[786]. Программа Ельцина, подготовленная к президентским выборам 1991 года, едва ли могла служить руководством к дальнейшим действиям. Россияне, если процитировать Геннадия Бурбулиса, проголосовали за Ельцина в «чисто религиозной форме протеста и надежды», выбирая «спасителя», а не конкретный план реформ[787].