Мгновенные последствия этих мер, как хорошо известно, были ужасающими. Наперекор оптимистичным ельцинским прогнозам, ситуация не улучшилась ни к осени 1992 года, ни в следующем году, ни еще через год. В январе 1992 года потребительские цены выросли на 296 %; инфляция в 1992 году достигла фантастического уровня 2520 %, обратив в прах рублевые сбережения миллионов граждан, которые хранились под матрасами или на счетах в банках, потому что купить на них все равно было нечего. Реальный объем национального производства падал каждый год вплоть до 1996 года (на 14,5 % в 1992 году, на 8,7 % в 1993 году, на 12,7 % в 1994 году, на 4,1 % в 1995 году и на 3,5 % в 1996 году), немного вырос в 1997 году (на 0,8 %) и снова упал в 1998 году (на 4,6 %) до самого низкого уровня — на 40 % меньше, чем в 1989 году, и на 35 % меньше, чем в 1991 году, когда Ельцин стал президентом России. Трудовое население жило в страхе увольнений, поскольку предприятия получали меньше государственных дотаций и заказов, правительственный бюджет был урезан. В 1993 и 1994 годах задержки выплаты зарплат, пенсий и государственных пособий стали обычной практикой, причем составляли они несколько месяцев, а то и лет[850]. Положение в России в 1990-х годах можно сравнить с Великой депрессией в США 1929–1933 годов.
Статистические данные, иллюстрирующие характер изменения валового внутреннего продукта и уровня народного благосостояния, вызвали бурю возмущения политическим курсом Ельцина в годы его пребывания у власти и существенно омрачили последующие оценки итогов его эпохи. Именно из-за этих данных ни один сторонник Ельцина и его реформ не считает возможным обойтись в своих похвалах без соответствующих оговорок[851]. Напомним, что Ельцин и
Критики Ельцина на Западе, имя которым легион, строят свои обвинения на экономических и социоэкономических невзгодах, пережитых страной в то время. Одна из распространенных позиций заключается в объединении враждебности к любой радикальной реконструкции общества (достойной Эдмунда Берка) и левоцентристских политических ценностей. К примеру, историк Стивен Ф. Коэн пишет, что опыт Горбачева доказал, что советский коммунизм может быть реформирован и что постепенная адаптация унаследованной системы, проводимая в условиях государственного контроля и не нарушающая российских традиций, была бы предпочтительнее безрассудного прыжка в пропасть. Стремление перестроить Россию с нуля при подстрекательстве Америки привело к «демодернизации» великой промышленной державы: «Никогда еще… столь многие не падали так низко»[852]. Политолог Питер Реддуэй и его русский соавтор Дмитрий Глинский согласны с Коэном в негативной оценке перемен 1990-х годов (Россия «медленно погибала от осложнений шоковой терапии, а весь мир наблюдал за этим процессом»), но самую жестокую критику они направляют на «рыночно-большевистские» приемы, с помощью которых эти перемены осуществлялись. По их мнению, Ельцин и компания, стремясь к антимарксистским целям, действовали как настоящие революционеры-марксисты из прошлого, продемонстрировав «самоуверенную, почти мессианскую авангардную ментальность самопровозглашенной элиты, которая считает себя уполномоченной нести „прогресс“ и „развитие“… „отсталому“ большинству». Шокотерапия, в их интерпретации, была «революцией сверху», сравнимой со сталинской коллективизацией сельского хозяйства[853]. Взгляды авторов совершенно ясны уже из названий их книг: книга Коэна называется «Провалившийся крестовый подход: Америка и трагедия посткоммунистической России», а труд Реддуэя и Глинского — «Трагедия российских реформ: рыночный большевизм против демократии».
Перемены, инициированные Ельциным в 1991–1992 годах, заслуживают более тонкого анализа. Для этого нужно посмотреть на те же процессы под другим углом зрения.