- Какая-то двусмысленность в твоем признании, Зинаида! - раздосадовался лукавый. - «Влюбленной Сатана» у Казота, вынуждавший у любовника слова: «Я люблю тебя, мой дьявол!», был гораздо порядочнее. Он хотя прятал под масками то хорошенькой танцовщицы, то красивой собачки - болонки чудовищные формы получеловека-полуверблюда, но не скрывал своей демонической натуры и желал быть любимым в качестве подлинного Дьявола, а не как заимствованный призрак женщины.
А вообще-то, видимо, сама того не ведая, ты своим опусом напомнила мне фламандскую легенду о милосердной Жанне – девушке, которую я поймал на жалости, показав ей сперва – каким я был до падения, а потом – каким отвратительным стал теперь, и уверив доверчивую бедняжку, что своею любовью она приведет меня к раскаянию, а, следовательно, и возвратит мне прежнее великолепие...
- Этот сюжет ближе к лермонтовскому «Демону», чем к моему! - возразила Гиппиус. - У меня идея оригинальная, ни у кого не украденная! Это я вам объясняю вовсе не потому, что претендую на какую-то там премию, - тут же пошла она на попятный.
- «Золота» я тебе не дам! Ты писала о себе и о страданиях человечества, я - только пристежка, повод для философствования! А потому первое место я отдаю Мирре Лохвицкой. По таланту она тебе сильно уступает, зато любит меня искренне и бескорыстно. Плохо, что теперь совсем забыты ее произведения – драмы «Бессмертная любовь», «In nomine Domine» («Во имя Божие»), а также мелкие баллады о шабашах и демонессах. Миррочка, дьявололюбица, почитай свои стишата!
- Баллада «В час полуденный», - объявила сатанофилка:
«У окна одна сидела я, голову понуря.
С неба тяжким зноем парило. Приближалась буря.
В красной дымке солнце плавало огненной луною.
Он – нежданный, он – негаданный, тихо встал за мною.
Он шепнул мне - «Полдень близится; выйдем на дорогу.
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу.
В этот час мы, духи вольные, по земле блуждаем,
Потешаемся над истиной и над светлым раем.
Полосой ложится серою скучная дорога,
Но по ней чудес несказанных покажу я много».
И повел меня неведомый по дороге в поле.
Я пошла за ним, покорная сатанинской воле.
Заклубилась пыль, что облако, на большой дороге,
Тяжело людей окованных бьют о землю ноги.
Без конца змеится-тянется пленных вереница,
Все угрюмые, все зверские, все тупые лица.
Ждут их храма карфагенского мрачные чертоги.
Ждут жрецы неумолимые, лютые, как боги,
Пляски жриц, их беснования, сладость их напева.
И колосса раскаленного пламенное чрево.
«Хочешь быть, - шепнул неведомый, - жрицею Ваала,
Славить идола гудением арфы и кимвала,
Возжигать ему курения, смирну с кинамоном,
Услаждаться теплой кровью и предсмертным стоном?»
... Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу;
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу,
В этот час бесовским воинствам власть дана такая,
Что трепещут души праведных у преддверья рая».
Всех присутствующих заколдобило....
- Ай, хорошо! Еще, змеючечка моя ненаглядная! - засюсюкал Отец лжи.
- Отрывок из стихотворения «Праздник Забвения».
«И арфу он взял, и на арфе играл.
И звуками скорби наполнился зал.
И вздохи той песни росли и росли,
И в царство печали меня унесли.
Он пел о растущих над бездной цветах,
О райских, закрытых навеки вратах;
И был он прекрасен, и был он велик,
В нем падшего ангела чудился лик».
- Победа за тобой, Лохвицкая! Так держать! - одобрительно похлопал свою фанатку по фантомному плечику Повелитель мух. - Конкурс закончен! - объявил он.
- А награда? - робко прошептала Мирра, с обожанием глядя на своего кумира.
- А ты ее уже получила – я тебя похвалил и даже до тебя дотронулся! – загоготал Люцифер.
- У-у-у! - зарыдала разочарованная фифа.
- Вот-вот! Помучайся! - выразил удовольствие предмет ее почитаний.
- А почему меня опять к состязанию пиитическому не допустили? - на сцену выскочил всклокоченный Барков. - Я уже пять раз заявки подавал!
- Да ты ж непристойности читать будешь! - объяснил хозяин инферно.
- С каких пор ты, Плутон, стал бояться матерщины? - от удивления глаза Ивана Семеновича чуть не вылезли из орбит.
- Но стихи должны быть про любовь ко мне!
- Про нее и буду декламацию делать! - осклабился Барков.
- Я с тобой – читай! Только у тебя все опусы длинные, как твой член, а у меня времени мало: вскоре пойду участвовать в эфиропередаче «Вечность славы».
- Да я с купюрами буду...
- Валяй!
Барков по привычке попытался набрать воздуха в грудь, не сумел. Прошептав: «Господи, благослови!», чем вызвал негативную реакцию у нечистой силы, объявил:
- «Приапу». Поема...
- Приап – древнегреческий бог плодородия, изображался обыкновенно с гигантским мужским достоинством, а то и с несколькими сразу, - пояснил Ницше своему спутнику.
Тем временем знаменитый ругатель начал декламировать:
- «Нельзя ль довольну в свете быть
И не иметь желаньев вредных?
Я захотел и в ад сойтить,
Чтоб перееть там тени смертных.
Мне вход туда известен был,
Где Стикса дремлющие воды,
Откуда смертным нет свободы
И где Плутон с двором всем жил.
... Я смело в крепость ту сошел,
Насколь тут дух был ни зловонен,
К брегам который Стикса вел,
И сколь Харон был своеволен,
