- Я думал, что за меня подпишется вся Москва, все первые секретари райкомов, которых я короновал... Но этого не случилось, стал получать оплеухи от корешей, от которых этого не ожидал... - признался ЕБН.
Секретарь МГК Юрий Прокофьев уточнил:
- “Это единодушие стало неожиданностью и для самого Ельцина. Он ошеломленный, весь почернел и уже не мог ничего говорить”.
- Прокофьев брешет! “Почернел” я не столько от “единодушия”, сколько от баралгина, которым щедро обкололи меня лечилы. Обычно препарат этот действует как болеутоляющее, но в больших масштабах вызывает торможение мозга. Я перестал реагировать на окружающих и напоминал загипнотизированного лунатика. В таком состоянии и выступил. Кратко и без бумажки. Когда же прочитал в газетах произнесенную на московском пленуме речь, испытал шок. Отказывался верить, что всю эту галиматью произнес с трибуны лично, без подсказок со стороны.
А мучение прошлым позором все длилось...
... 18 февраля 1988 года на пленуме ЦК Ельцина вывели из состава Политбюро. Он еще оставался членом ЦК и министром. Но охрану у него мгновенно отобрали, а с ЗИЛа пересадили – о, ужас! - на какую-то паршивую “Чайку”.
- Тогда я окончательно понял, - признался ЕБН, - что меня списали со счетов. “Часто в ночные бессонные часы я вспоминаю эти тяжелые, быть может, самые тяжелые дни в моей жизни. Горбачев не задвинул меня в медвежий угол, не услал в дальние страны, как это было принято при его предшественниках. Вроде бы благородно – пощадил, пожалел. Но немногие знают, какая это пытка – сидеть в мертвой тишине кабинета, в полном вакууме, сидеть и подсознательно чего-то ждать... Например, того, что этот телефон с гербом зазвонит. Или не зазвонит”.
- В чем, Борька, заключались твои страдания? В замене ЗИЛа на “Чайку”? В снятии персональной охраны? В том, что “телефон с гербом” не звонил? - начал издеваться Сатана. - Говорить о каком-то твоем уничтожении просто смешно. Пожелай система тебя раздавить, только мокрое пятно от тебя бы осталось! У тебя не отобрали ни-че-го. Кроме реальной (вместо мнимой, оставленной тебе) власти. Ну, так это – правильно. Надо быть полным идиотом, чтобы после всего случившегося сохранить такого смутьяна у кормила государства и партии.
Эх, не знаешь ты разницы между опалой и расправой! Впрочем, нет, знаешь! Четырьмя годами позже ты обошелся с Горбачевым куда безжалостней. И дня не прошло с момента отставки, как бывшего президента СССР не пустили даже в собственный кабинет. Там уже обосновался ты. И Михаилу Сергеевичу униженно пришлось подписывать последний в своей жизни указ, прикорнув в комнатушке помощника.
И из помещения спешно созданного им Горбачев-фонда ты его тоже демонстративно выгнал – чуть ли не с милицией. Унижения, которым ты подверг своего бывшего благодетеля, не идут ни в какое сравнение с его санкциями против тебя.
Ведь мог бы он тебя в бараний рог согнуть! В лучшем случае укатил бы ты послом куда-нибудь на восточный берег Африки. И из ЦК вылетел бы в одно мгновение. А вместо этого сделали тебя министром, никакой работы демонстративно не спрашивали. А должны были, наоборот, загрузить текучкой с головы до ног! Ты же целыми днями был посвящен самому себе. Масса свободного времени позволяла тебе продолжать активную общественную деятельность. Точно Ленин, ты принимал каких-то ходоков и калик-перехожих. Чтобы попасть к тебе на аудиенцию, достаточно было просто позвонить в приемную и попросить твоего помощника Льва Суханова о встрече...
- Это пациента и спасло! - перебил Дьявола Фрейд. - Ельцину постоянно требовалась эмоциональная подпитка. Он должен был чувствовать людское признание, массовую любовь. В дни, когда Борис не заряжался энергией народного почитания, он хватался за сердце, просил вызвать медсестру, которая делала ему внутримышечные уколы, чтобы снять боль. Лекарства, которые он всегда держал наготове в столе и носил с собой в кармане, уже не помогали...
В кабинете сидел весь согнутый – показывал, что судьба по нему еще раз стукнула. Голову поднимет – взгляд тяжелый, как будто головная боль мучает. Мог что-нибудь швырнуть в таком состоянии. В подобный момент лучше на глаза ему не показываться. Но даже и через двойную дверь было слышно, как бушует он один в кабинете...
- Это я от бессилия... - вынужденно признался ЕБН. - Ведь как жестоко со мной поступили, а я ничего не мог сделать...
- Во, а как ты сам поступал с подчиненными тебе московскими партийцами! - возмутился Рябов. - На всех пленумах с грязью мешал тех, кто тебе не был угоден. Уговоры, что удары эти попадают не только на самих провинившихся, но и на их родных, тебя не впечатляли. “У нас не должно быть зон, свободных от критики”, - гневно орал ты. А когда в соответствии с твоими же заветами “Мосправда” напечатала отчет с пленума МГК, на котором тебя снимали с должности, - целиком, со всеми обвинениями, - о былой принципиальности ты забыл враз и обвинил ЦК в жестокости и бессердечности!
- Так я ж по делу им по рогам давал! - попытался оправдаться пахан.
