«Только представь, сенонец: настанет миг, и на месте своего отражения ты увидишь совсем другое лицо». Сначала сон, потом явь. Кажется, слова этого жуткого саткара начинают исполняться. И Йимиру от этого сделалось неимоверно жутко. Он – саткар. Эта вторая сущность, которая делала его более уверенным в себе, которая позволяла ему возвыситься над самим собой, вырасти, стать сильнее, на самом деле принадлежит огненному существу, которое обитает внутри него. Кто же он? Саткар, который вселился в тело Йимира и считает себя им? Или же Саткар, который забыл, кто он и пытается играть роль сына Талата? И первый, и второй варианты были просто ужасны. И, если продолжать над ними размышлять, то можно свихнуться окончательно. Поэтому Йимир зацепился за мысль, что все факты, которые утверждают, будто бы он – саткар, не были явными. Второй сущности может и не существовать. Просто Йимиру так легче принять своё развитие как личности. А всё, что он видел в отражении, в первом случае было лишь каким-то там сновидением, во втором – смутным очертанием, в котором ничего и разглядеть-то было нельзя. Хотя он отчётливо мог видеть свои крылья. А это уже ни с чем не спутаешь. Несмотря на все эти пугающие мысли, сенонец чувствовал какое-то странное спокойствие. Даже если он в своей голове чётко проговаривал: «Я – саткар», ничего не происходило: не пробегал противный холод по коже, не нависала тень уныния над его душой, не хотелось наложить на себя руки. Как будто бы так и должно быть, как будто бы он, и в самом деле, с самого своего рождения, а, точнее, сотворения (ведь, как известно, саткары не рождаются) он был саткаром, а сенонцем стал позднее. Это спокойствие помогало как принять, так и похоронить эту мысль. Йимир выбрал второе. Он отверг эту мысль и больше к ней не возвращался. Да и вообще подумал, что эта сущность не саткара, а зактара. Ведь такое случилось после того, как он принялся использовать приёмы огненной магии? Вот, значит, ярость пробудилась в нём и начала что-то делать с его внешностью. И хоть его душа противилась принятию этой истины, он навязал её себе, залатал таким нелепым образом дыру в своей истории, а после продолжил существовать, как сенонец.
