Простившись с Цинадровским, который пошел в ту сторону, где жил заседатель, Ментлевич направился на старый постоялый двор. В темных сенях он столкнулся с мужчиной и узнал провизора, пана Файковского.
- Что вы здесь делаете? - спросил у него Ментлевич.
- Ничего... Я был у них, только ради бога никому об этом не говорите...
- Чего это ваш старик поднял сегодня такой шум на концерте?
Пан Файковский сжал кулаки и прошептал:
- Дурак он, старый торгаш! Ему бы мыло продавать, торговать селедками, а не держать аптеку! Что он понимает в декламации, в пении! Панна Стелла пела, как соловей, как Довяковская, а он толкует, будто у нее плохая школа. Слыхали? О школе пения судит мужлан, который едва кончил начальную школу! Боже, как бы мне хотелось уйти от него!
Провизор был в таком отчаянии, что Ментлевич и не пытался его успокоить. Он простился с паном Файковским и постучался к актерам.
- Войдите! - хриплым голосом крикнул Сатаниелло.
Большая комната показалась Ментлевичу огромной при тусклом свете двух свечей, которые напомнили ему, что для концерта он на собственный счет купил десять фунтов свечей. В полутьме Ментлевич все же разглядел Сатаниелло, который широким шагом расхаживал по комнате, и Стеллу, которая сидела на диванчике около своих привялых букетов. На комоде между свечами лежал лавровый венок из жести, окрашенной в зеленый цвет. Это был дар поклонников Сатаниелло, преподнесенный ему не то в Соколове, не то в Венгрове.
Стелла вытирала платочком глаза; Сатаниелло довольно грубо спросил у Ментлевича:
- Ну, сколько выручили за концерт?
- Около ста рублей, - ответил Ментлевич.
- Вы, сударь, тоже думаете, что нам не удастся устроить еще один концерт?
Ментлевич пожал плечами. У него не было никакой охоты устраивать новый концерт для того, чтобы пан Круковский, снискав себе славу, еще назойливей стал ухаживать за Мадзей.
- Вот видишь! - крикнул Сатаниелло своей подруге. - Я тебе говорил, что мы заплатим боком за непрошеное покровительство панны Бжеской. Вооружили против себя более сильную партию и теперь получили за свое...
- Но, милый, они ведь на тебя рассердились! Ты слишком живо жестикулируешь.
- Что? Так я плохо декламирую? - прервал ее Сатаниелло.
- Ты замечательно декламируешь, но своими жестами так потрясаешь публику, что ей кажется, будто ты бранишься...
- Потрясать - это призвание артиста! - воскликнул Сатаниелло. - Я только тогда властвую над толпой, когда поднимаю ее в небеса и свергаю в пропасть, ласкаю ей звуками ухо или бичую ее сарказмом... Пан Ментлевич, прибавил он вдруг, - мы только завтра получим деньги?
- Около полудня.
- И подумать только, - с жаром продолжал Сатаниелло, - и подумать только, что мы могли дать два концерта по сто рублей и третий ну хоть за пятьдесят... Чуть не три месяца отдыха!
- Сомневаюсь, - прервал его Ментлевич. - Город бедный, а деревенскую публику не расшевелишь...
- И городских явилось бы больше, да и деревенских, - говорил Сатаниелло. - Разве не сказал мне сегодня кто-то из публики: сударь, я бы что-нибудь отнес в заклад, только бы услышать еще раз вашу декламацию... Но, что поделаешь, нам протежировала панна Бжеская, личность непопулярная...
- Довольно, Франек! - вскипела Стелла, видя, что Ментлевич, который показался ей сперва рассеянным, начинает с удивлением прислушиваться к его словам. - Довольно! Если бы не пан Ментлевич, пан Круковский и панна Бжеская, мы бы ничего не сделали. У тебя и виолончели-то не было, а у меня фортепьяно...
Ментлевич поглядел на нее стеклянными глазами, простился и вышел вон.
Глава одиннадцатая
Отголоски концерта
Ментлевич не многое понял из того, что говорили актеры, он только чувствовал, что все их жалобы и пени не могут сравниться с его сожаленьями.
Он шел по тихим немощеным улицам, на которых горели два чадных фонаря, и думал:
"И зачем я впутался в это дело? Для чего мне понадобился этот концерт? Для того, чтобы Круковский своим пиликаньем кружил голову панне Магдалене, а потом представлял ей всяких важных птиц, якобы своих приятелей? Ну, и выхватит он ее у меня из-под носа! Он богат, он франт, он родовитый барин, а я бедный хам!.. Всегда так бывает: пулярки для господ, мослы для бедняков!"
Чем темней становилось на улицах, тем мрачнея становились и мысли, роившиеся в уме Ментлевича. Ему казалось, что он погружается в пучину безнадежной печали, волны которой бьются вместе с сердцем, унося прочь все замыслы, планы, виды на будущее. К чему эта контора, к чему деловые связи с Эйзенманом и шляхтой, к чему ловкость и деньги, если за все это нельзя получить Мадзю? Придет со скрипкой в руке этакий франт, живущий у сестры из милости, и заберет девушку - как пить дать!
А девушка, ясное дело, предпочтет большой дом, красивый сад, тридцать тысяч рублей и знакомство со шляхтой кровным денежкам какого-то Ментлевича.
