- Нет, не все, даже самой Элене и ее родным это еще не ясно. На днях она отказала какому-то инженеру, который просил ее руки. И хотя духи сказали, что Элена не будет твоей женой, пани Арнольд иногда заговаривает о вашем браке. А брат Эли...
Тут голос панны Сольской дрогнул.
- А пан Казимеж Норский, - продолжала она, силясь говорить спокойно, отказался от должности на железной дороге, очевидно, рассчитывая, что... станет твоим шурином, - тихо закончила Ада.
Сольский смотрел на сестру, следя за всеми движениями ее лица и оттенками в голосе. Его глаза загорелись, но сразу же потухли, он только нетерпеливо пожал плечами.
- С панной Эленой, - сказал он, - все кончено. Будь на свете только две женщины, она и какая-нибудь другая, я и то выбрал бы другую.
- Постоянство, достойное удивления, - шепнула Ада.
- Что ж, может, ты сумеешь быть более постоянной! - прошипел брат, сверкнув глазами.
Лицо панны Сольской омрачилось.
- Тогда почему ты ухаживаешь за ней? - спросила она немного мягче.
- Да потому, что она со мной заигрывает, - смеясь, ответил Сольский. Ты - девица эмансипированная, значит, должна признавать равноправие.
Ада привлекла к себе брата и поцеловала его руку; потом обняла его и поцеловала в голову.
- Делай, что хочешь, женись, на ком хочешь, я все равно не перестану тебя любить, - шепнула она.
- И я тебя, - заверил он. - А поэтому я не скажу тебе: делай, что хочешь! Ты всегда сделаешь только то, что подобает женщине твоего положения.
- Останусь старой девой, да? - с улыбкой спросила Ада.
- Останешься старой девой, зато - Сольской.
- Знаю, знаю, - повторила Ада. - Поговорим лучше о тебе: ты решил жениться на Мадзе. По крайней мере, сейчас ты так настроен.
- Да, и ты должна мне помочь, - сказал Сольский.
- Ни за что! - воскликнула Ада. - Да и к чему тебе моя помощь? Сделай предложение сам.
- А если она меня не любит?
- Тут я ничем не могу помочь. Так же, как не смогу помешать тебе бросить ее, когда она тебе надоест.
Сольский сел рядом с сестрой и взял ее за руку.
- Послушай, - начал он.
- Я знаю, что ты скажешь, - перебила его сестра. - Она не такая, как другие. Слышала я это уже не раз!
- Вовсе нет, - сказал он, - зато я люблю ее иначе. Прежде, когда женщина мне нравилась, во мне пробуждался зверь, я готов был ее съесть. Мне даже хотелось кусаться. Но с Мадзей иначе.
- Ну конечно! Сколько раз, когда ты заговаривал с Мадзей или даже только смотрел на нее, мне было стыдно за тебя. Ах, до чего вы, мужчины, гадки с вашей любовью!
- Не сердись, - умоляюще проговорил пан Стефан. - Знаешь, если бы ты предложила мне описать ее черты, я бы не сумел, честное слово! До такой степени в моем отношении к ней нет ничего чувственного. Да, я знаю, у нее прелестные ручки, ножки, шея, будто выточенная из слоновой кости, грудь богини... От нее исходит особое благоухание. А вот черт ее я почти не помню. Моих нервов она не будоражит. Но как хорошо я знаю ее душу! А этого я не смог бы сказать ни об одной из женщин, которые мне нравились.
Ада пожала плечами.
- Ты не веришь, что моя любовь лишена чувственности, что она какая-то неземная? Послушай же, я отлично понимаю, что Мадзя - наивное дитя, не знающее жизни, но в то же время она очень рассудительна и ум ее развивается день ото дня. Теперь она гораздо взрослей, чем тогда, когда поселилась у нас.
- Верно.
- Вот видишь. Кроме того, она очень энергична, живое олицетворение деятельности и душевной силы...
- Верно, - вставила Ада.
- Но сила эта не похожа на твердость стали или гранита, которые либо сокрушают все, либо сами разбиваются вдребезги. Нет, она скорее сродни пламени, которое выкидывает языки, вьется, обнимая все кругом, исчезает и пробивается вновь уже в другом месте. Но оно всегда прекрасно!
- Очень удачное сравнение.
- Поэтому, - вполголоса продолжал Сольский, - она кажется мне духом в образе женщины; мы чувствуем его влияние, но сам он неуловим. Более того, это дитя совсем лишено эгоизма, у нее как будто нет никаких земных желаний. Просила ли она тебя хоть раз о чем-нибудь? Для других - да, но для себя - ни разу. Ей не нужны ни положение, ни деньги, она равнодушна к тому, чего добиваются все смертные. А заметила ли ты, Ада, как она ест?
- Очень красиво.
- Потому что за столом она держит себя так, словно никогда не испытывала голода и даже не знает, что пища может быть вкусной. Она ест только для того, чтобы скрыть свое небесное происхождение; она притворяется, что ест, притворяется земным человеком, - ведь иначе мы не узнали бы о ее существовании.
- Опять поэзия! - прервала Стефана Ада.
- Можешь назвать это поэзией. Но вспомни, какой у нее чудный характер. Разве не напоминает он ясное небо? Разве не становится светлее и теплей, когда она входит в комнату? Порой она грустна, но и тогда - она как солнышко красное, на миг закрывшееся облаками. А ее слезы! Ведь я видел ее и в слезах! Разве не схожи они с майским дождем, падающим на землю, чтобы осыпать все растения алмазами, в которые глядится небо?
Сестра смотрела на него с изумлением.
