Потому что если не все они, то каждая вторая, приходили к тетушке с той же проблемой, что и сейчас бедняжка Элли. А те, что еще не приходили, отчетливо понимали, что такая необходимость может возникнуть.
И вот тогда, тогда любая светская дама очень будет нуждается в дружбе с тетушкой Гертрудой.
Потому что семейная жизнь – это политика, а не бывает политики без шпионских игр со встречами под покровом ночи, и встречами на тайных квартирах, явками и паролями.
Потому что семейная жизнь – это все-таки жизнь, а так хочется именно жить, а не существовать.
И Тетушка никого не осуждала, как, впрочем, не осуждала и госпожа Гертруда.
По тому что Госпожа Гертруда заводила знакомства и с мужьями благородных дам, когда те приводили к ней своих любовниц по сходим причинам.
Тетушка была старой женщиной, прожившей жизнь, и она была ведьмой.
И это был дом ведьмы, в котором трясущимися по стольким причинам руками снимала сейчас с себя мокрую одежду дочь мясника Элли.
Пошевелив кочергой поленья в очаге печи и дав пламени на съедение новое поленце, Тетушка поставила на печь чайник.
По молчав и выждав пока, стуча зубами, всхлипывая и похрюкивая, Элли наконец закончит и пройдет в комнату, ведьма заговорила.
–Ну?
– Что? Полу всхлипнула, полу прохрюкала Элли, пятачок жалобно подрагивал.
– Ты точно уверена? Это первая беременность, потом может и не быть деток, из-за этого. Тетушка строго посмотрела в глаза девочки-женщины.
Повисла пауза полная почти материального напряжения.
– Да… ведь папенька…
– Да псу под хвост твоего папеньку! Бурдюк с навозом твой папенька! Послушай, девица, твоя жизнь это. Твоя! Понимаешь ты это?
И решать-то тебе. У тебя может не быть боле детей, до конца дней твоих.
И то дите что под сердцем носишь, знать ничего о папеньках, ни о твоем, ни о своем не знает.
– Но ведь папенька вииии! Девушка взвизгнула бы и без пяточка, когда глаза старой госпожи Гертруды вспыхнули как у совы.
– Богами заклинаю, девка! Не смей мне про папеньку заикаться! Это тебе не платье и не товар, что можно вернуть торговцу, коли папенька не велит. Голос ведьмы сделался железным.
–Отвечай мне! Ты сама чего хочешь? Ты и только ты.
Элли затряслась как листок. Губы ее беззвучно что-то говорили, потом она, закрыв лицо руками и опустив голову на колени, какое-то время вздрагивала, не издавая ни звука.
Тишину в домике можно было резать ножом.
Потом медленно выпрямляясь и шумно дыша ртом, девушка вытерла слезы обратной стороной ладони. Потом, нервно поправив прилипшие к раскрасневшемуся лицу волосы и вздрогнув прикоснувшись к мокрому пяточку, Элли долго и медленно с шумом выдохнула, не произвольно хрюкнув, положила руки параллельно друг другу на ноги сказала:
– Да. Голос этот был измученный, охрипший, но голос взрослого человека, который принял решение.
– Да, Тетушка Гертруда, я решила, я это сделаю. Сделаю то зачем, тут голос на мгновенье дрогнул, но решимость тут же вновь вернулась, то зачем к вам пришла.
На Госпожу Гертруду смотрели полные уставшей решимости глаза, загнанного животного.
Такие глаза видел каждый кто встречался взглядом с лисой, которая отгрызла свою лапу, чтоб сбежать из капкана.
– Я вижу, спокойно сказала Тетушка Гертруда.
Мне нужно все приготовить, она вытащила из кармана на переднике, в котором была, продолговатый цилиндр из темно-коричневого стекла, закрытый пробкой.
Откупорив и протянув бутылек женщине, ведьма сказала.
Выпей это, только медленно, старайся, чтоб не попало на язык, а то вырвет.
Если захочешь выплюнуть, не смей, готовится оно долго и второго у меня нет.
И жди я скоро, когда почувствуешь боль, зови меня.
Элли послушно, хоть и с трудом, выпила черную жидкость.
Теперь, протянула ей маленький пучок травы Тетушка, жуй это.
Ты поймешь, когда хватит. С этими словами Старушка вышла, оставив Элли одну.
И время шло.
И шло, и шло, бесконечно. На самом же деле прошло от силы минут сорок, за это время сумерки, окутывавшие обезлюдивший город, когда Элли только постучала в дверь, постепенно начала сменять ночь.
Ночь черная и неприглядная, если бы не звезды. Ведь Мэджикшилд стоит в центре леса, здесь и днем-то не то, чтобы очень светло, а уж ночью и подавно.
Воздух наполнился звуками, присоединившимися к стуку дождя, это ночные обитатели леса просыпались в чащобах.
Где-то заухали совы, затянула песню волчья стая, заиграли на своих кроупизенонах и флейтах сатиры.
Прекрасные и пугающие звуки, но Элли их не слышала, только сидела напротив печи и нервно жевала травы, вручённые Тетушкой.
Она вообще ничего не слышала кроме стука своего сердца, и она бы не призналась позже об этом и на страшном суде, ей на мгновение показалось, что ее сердцу вторит еле заметный стук другого маленького сердечка.
На мгновенье в глазах у нее помутилось сердце застучало так, что наполнило стуком весь мир женщины.
Нет, нет, не правда она не слышала она не могла, она не хочет слышать тот другой стук. Она, она…
Вдруг накатила боль и тяжесть внизу живота и снова, и снова. Элли почувствовала, как по ногам что-то течет.
И снова боль еще сильней, намного сильней.
